Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 25)

Полыхнул взрыв, будто брызнул огненный фонтан. Это, пропустив мотоциклистов, сработала мина, едва гусеницы головного «тигра» наползли на нее. В тот же миг ухнули орудия. Языки пламени заплясали там и здесь. Стало светло как днем. Гитлеровцы заметались. Но они не были новичками в бою. Быстро оценив обстановку, стали обходить подожженные танки, свернули с дороги. Но и на обочинах их ждали мины, разящие выстрелы артиллеристов. В оглушительные разрывы снарядов вплелся треск пулеметных и автоматных очередей.

Бой был скоротечным. Немногим фашистам удалось прорваться сквозь огненный заслон.

Едва прогремел последний выстрел, Ширяев подал команду следовать дальше. На место прибыли перед восходом солнца. Рассредоточились в садах, сбегающих к затянутой плотной пеленой тумана Висле, в огородах, обрамленных густыми кустарниками. Сразу же приступили к работе. Замелькали лопаты. Росли бугорки влажной земли. А Ширяев, переходя от орудия к орудию, от миномета к миномету, все поторапливал:

— Поживей, товарищи, поживей!

Часов в одиннадцать, когда туман над землей рассеялся, прилетел воздушный разведчик. Видимо, утром немцы все-таки что-то заподозрили, быть может, уловили гул машин. А возможно, ничего и не слышали. Но так или иначе, поблескивая в лучах солнца и надоедливо завывая, «рама» кружилась и кружилась в высоком небе, высматривала, что делалось внизу, на земле. На земле же все замерло. В траншеях, прикрытых ветками и травой, расчеты не шевелились. На орудия с опущенными стволами были натянуты маскировочные сети. Минометы притаились в неубранных подсолнухах, в кукурузе…

Наконец, перевалившись с крыла на крыло, «рама» улетела. Ширяев напряженно ждал. Если из-за Вислы сейчас посыпятся снаряды, значит, чего-то он недосмотрел, кто-то не выполнил его приказа о маскировке. Но нет, кажется, все в порядке. Противник молчит.

Зато в садах, в огородах опять начинается неприметное со стороны движение — научились за войну осторожности. Налаживают стереотрубы. Выверяют прицелы. Очищают от жирной заводской смазки гильзы…

Оживленно и на НП Ширяева. Здесь собрались представители пехотных подразделений, которые артиллеристы и минометчики должны поддерживать своим огнем. То и дело посматривают на часы, затем переводят нетерпеливые взгляды на Ширяева. Не спускает с него чуточку прищуренных глаз и Ворожейкин. Примостился он рядом с телефонным аппаратом, на голове — телефонная трубка.

И вот оно, долгожданное мгновение. На НП все замолкают, придерживают дыхание. А потом возбужденно подталкивают друг друга, восхищенно причмокивают: ох и дает бог войны!

Над садами, над огородами плывут сизоватые облачка. Отдельных выстрелов не слышно — грохочут залпы. Мощь артиллерийской подготовки непрерывно нарастает. В стереотрубу, многократно приблизившую противоположный берег реки, Ширяев отчетливо видит, как по позициям противника прокатываются огневые валы. Рвется, вихрится, вздымается земля. Столбы дыма, освещаемые вспышками разрывов, сливаются в сплошную стену. А пушки продолжают грохотать. Минометы бьют, бьют. И трудно представить себе, что там, у врага, кто-то уцелел и может еще сопротивляться…

Так начались бои, за которые Ширяев был представлен к награждению третьим по счету орденом Красного Знамени. Первый орден Красного Знамени ему вручили после Невельской операции, вторым были отмечены его смелые, решительные действия при освобождении Прибалтики, а теперь вот третий — «за обеспечение успешного прорыва с плацдарма подготовленной обороны противника…»

Строки сдержанные, скупые. И надо обладать весьма богатым воображением, чтобы увидеть и почувствовать за ними ту огромную энергию, что потребовало от Павла Николаевича «обеспечение успешного прорыва» обороны гитлеровцев на Висле. Ведь в дни напряженных боев у командующего артиллерией забот всегда предостаточно. А тут к ним добавилась еще одна — о боеприпасах. Их едва успевали подвозить. И немудрено. Артиллеристы и минометчики ежеминутно обрушивали на противника тонны и тонны металла. Попробуй-ка, восполни своевременно необходимый запас снарядов и мин, патронов и гранат, когда фронт растянулся на столько километров, перешагнул за рубежи родной страны.

Создалось сложное положение: снаряды кончались, а машины из армейского автобата где-то застряли. И Ширяев выехал им навстречу. Вообще-то в его обязанности это не входило. За своевременный подвоз боеприпасов отвечали заместитель командира дивизии по тылу и, само собою разумеется, начальник артиллерийского снабжения. Но первого срочно вызвали в штаб корпуса, а второй вот уже какие сутки, не зная передышки, руководил ремонтом выведенных из строя в последнем бою орудий. Тем не менее можно было, конечно, подобрать человека, который отыскал бы задержавшийся в дороге транспорт, проводил его до места. Ширяев не стал терять времени, поехал сам. К счастью, оказалось: находятся машины под Хелмом, от которого до района прорыва не так далеко. А застряли они потому, что попали под бомбежку. Четыре грузовика получили серьезные повреждения. Начальник колонны, пожилой усатый лейтенант, по неопытности (до этого был командиром пехотного взвода) принял опрометчивое решение: остановиться, общими усилиями отремонтировать пострадавшие автомобили, а затем уже всем вместе двигаться дальше.

Строго отчитав лейтенанта, Ширяев распорядился: исправным машинам немедленно тронуться в путь.

— Слушаюсь!

Дружно взревели моторы, и колонна, наверстывая упущенное время, на повышенной скорости устремилась к передовой. На месте вынужденной стоянки остались лишь водители поврежденных машин — им Ширяев приказал ждать автолетучку. Ящики же с боеприпасами с этих машин он равномерно распределил по всем остальным грузовикам.

Когда проезжали через Хелм, Ширяев кивнул водителю:

— Смотри и запоминай: первый польский город, очищенный от оккупантов советскими воинами.

— Так выходит, товарищ подполковник, здесь впервые ступили на польскую землю?

— Здесь, брат, здесь… — Распахнув дверцу «виллиса», Ширяев высунулся из кабины чуть ли не наполовину. Натужно гудя, машины с боеприпасами шли, будто связанные невидимым металлическим тросом: ни отставшей, ни вырвавшейся вперед. Ширяев снова поудобнее устроился на своем сиденье, возобновил прерванный разговор: — Здесь, говорю. И вот что, брат, самое интересное: Хелм стал первой столицей новой Польши. Ты, случайно, по-польски не умеешь? Жаль. Видишь вон?..

На многих домах, на обитой крест-накрест железными полосками двери костела, мимо которого проходила колонна, были наклеены большие листы пожелтевшей бумаги, — видимо, дожди и солнце поусердствовали, а может, с самого начала она была такой.

— Видишь? Это Манифест. Здесь еще шел бой — бойцы выкуривали гитлеровцев из подвалов, снимали с чердаков, — а Польский комитет национального освобождения уже опубликовал Манифест. В польском языке, брат, я, как и ты, не очень-то. Но Манифест мне перевели дословно. В нем излагается программа социальных и экономических преобразований в стране, определяются пути установления и развития свободного, независимого, демократического государства. И представляешь, что творилось тогда здесь? Бойцов забрасывали цветами. Душили в объятиях. Плакали от счастья…

Произошло это двадцать второго июля. К концу того дня наши войска продвинулись на этом участке до восьмидесяти километров по фронту и до пятидесяти — в глубину. Что касается Хелма, то им с ходу овладели бойцы 7-го гвардейского кавалерийского корпуса совместно с воинами 69-й армии.

После освобождения населенных пунктов, по которым двигалась колонна с боеприпасами, прошло почти полгода, а их жители по-прежнему восторженно приветствовали советских воинов. На улицы высыпали стар и млад, махали руками, неумолчно скандировали:

— Нех жие вызволена Польска![4]

— Нех жие Армия Червона![5]

— Нех жие Звензек Радзецки![6]

— Нех жие! Нех жие!! Нех жие!!!

В одной небольшой деревне под Люблином какая-то девушка (вот про такую, неверное, и сказал поэт: «Нету в мире царицы краше польской девицы…») едва не угодила под колеса «виллиса». Надрывно взвизгнув тормозами, машина остановилась от нее в полуметре. Ширяев хотел пожурить девушку, но не успел и рта открыть, как она, гибкая, большеглазая, обожгла его щеку коротким поцелуем, затем властно притянула к себе водителя и тоже поцеловала. Тот смачно крякнул, покачал головой вслед упорхнувшей паненке, потом остановил чуть раскосые смеющиеся глаза на своем начальнике:

— Теперь, товарищ подполковник, меня никакая смерть не возьмет. Сто лет жить буду.

— Дай бог!

Вслед за Хелмом, 23 июля, противник оставил Люблин. Как в любом населенном пункте, который освобождался после ожесточенной схватки, в городе тут и там сиротливо торчали трубы, а вокруг них громоздились обугленные бревна, груды кирпичей. И как всегда в подобных случаях, глаза Ширяева потемнели, отчего еще ярче заполыхали холодные синеватые огоньки. Вот во что — в мертвые развалины — превращены гитлеровскими вандалами жилые дома, школы, музеи… То была для него хорошо знакомая картина. Но не этим на долгие годы запомнился ему Люблин. Еще за несколько километров до города его поразил тяжелый запах. От него к горлу подступала тошнота.