Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 15)
Первенец появился — Егор родился в ночь на второе мая. Но отца он так никогда и не увидел. Уже после того как Москва торжественно отсалютовала победителям, на окраинной улице, в пятистеннике с резными наличниками, раздался, резко оборвавшись, крик, на который сбежались соседи. Они хорошо тогда знали, что означает такой крик. Подняли мать с пола, дали понюхать нашатырного спирта. Когда пришла в себя, стали уговаривать: негоже так убиваться, нельзя, ведь малыш на руках, о нем подумать надо. Молоко пропадет. Что тогда? К тому же «без вести пропал» — не значит обязательно убит. Может, вернется еще. Да что там «может», непременно вернется…
Егор медленно повернулся к хозяйке дома:
— Пани…
Она уже не всхлипывала, но губы все еще дрожали. Поэтому, слегка заикаясь, сказала:
— Меня зовут Терезой.
— Хорошо. Тереза. А я Егор. Если можно, пани Тереза, что это за снимок? И как он к вам попал?
Когда сюда, на Варту, пришла война, Терезе было как раз столько, сколько сейчас Яцеку. И жила она здесь же, только не в самом доме, а в сарае. Мать ее, пригнанная в неволю из Радома, ухаживала за скотиной богатого бауэра. Был он хоть и старый, но прыткий. Едва послышалась артиллерийская канонада, удрал за реку. Тогда еще тут имелся понтонный мост. А потом его разбомбили русские. И, боже правый, сколько потопили они германов, прижав их к Варте! Потому что были германы на танках. А это же не такие машины, чтобы могли перебраться через воду без моста. Правда? Конечно, мост нужен был и русским танкистам. Они его и навели. А пока наводили, жили тут, в доме. И тогда же один из них и сфотографировал ее, Терезу, на руках танкиста, которого она приняла за отца пана Егора…
— В первый миг, когда увидела вас, вы мне показались таким похожим… И я подумала: сын…
— Нет, пани Тереза. Верно, мой отец тоже был танкистом, и воевал в этих местах, и где-то тут погиб. Но на фотографии не он.
— Теперь и сама вижу: ошиблась. А вначале…
В больших, оттененных длинными ресницами глазах Терезы снова заблестели слезы. Как бы желая ее утешить и успокоить, Егор сказал:
— Ошибиться немудрено: форма-то на нас одинаковая…
Яцек, вначале внимательно прислушивавшийся к разговору взрослых, начал выказывать нетерпение. Тем более что на него они не обращали никакого внимания. Разве это хорошо? Покрутил туда-сюда головой, забрался на диван, подпрыгнул на его старчески задребезжавших пружинах, затем подошел к Егору, потянул за комбинезон. Видя, что тот не отзывается, дернул сильнее, по слогам, но четко и громко проговорил:
— Дай гвяздке!
— Яцек, — укоризненно протянула Тереза, — ведь отец пообещал тебе: привезет из Вроцлава много-много значков.
— Хце гвяздке, — не сдавался Яцек.
Егор похлопал по пустым карманам комбинезона, присел на корточки, притянул к себе мальчугана:
— Понимаешь, Яцек, здесь у меня нет ни одной звездочки. Понимаешь? Но в танке есть. — И, обращаясь уже к Терезе: — Тут рядом, слетаю в один миг.
Действительно, вернулся он, запыхавшийся и разгоряченный, очень быстро. Бережно положил в ладошку сияющего от гордости Яцека звездочку, затем подошел к его матери, протянул букет фиалок:
— А это, пани Тереза, вам… Жалко, завяли немножко.
Она ответила не сразу. Сначала поднесла к лицу цветы, глубоко вдыхая, понюхала их и только потом сказала:
— Оживут… Спасибо! Поставлю в воду — непременно оживут.
Вышла на кухню, принесла фиалки уже в хрустальной вазе. На нежных темно-фиолетовых лепестках серебрились водяные капельки.
УВАРОВ
О том, что Уваров — человек военный, Светлана Аркадьевна узнала лишь после того, как поезд пересек государственную границу и остановился в Тересполе, где польские пограничники стали проверять документы. Возвращая их Уварову, высокий худощавый поручник лихо пристукнул каблуками, вскинул два пальца к головному убору:
— Проше, товажишу пулковнику.
— Так вы, Семен Гаврилович, оказывается, офицер! — едва поручник прихлопнул за собой дверь, воскликнула Светлана Аркадьевна, удивленными, глазами окинув своего спутника с ног до головы. Грузный, широкий в кости, был он в ладно пригнанном и тщательно отутюженном костюме, из-под которого выглядывала белая рубашка с пестрым галстуком. Словом, обыкновенный штатский.
Уваров резко тряхнул крупной головой, как бы желая сбросить с себя пронзительный взгляд собеседницы, и уж затем, отвечая на ее вопрос, приподнял плечи: а что же, дескать, удивительного, если я офицер?
Но Светлана Аркадьевна не могла не удивляться. Вот уже целые сутки находятся в одном купе, а он хотя бы словом или намеком, что ли, дал понять о своем полковничьем звании. Между тем для нее это весьма важно. Ведь ее сын — тоже военный. Правда, пока он не офицер, всего лишь ефрейтор, но какой же солдат не мечтает о маршальском жезле? Так сказал Игорек, когда пришла повестка из военкомата и отец спросил, очень ли хочется ему служить. Про маршальский жезл, правда, Игорек сказал с улыбкой, но разве угадаешь, что у него на уме? А вдруг действительно решит навсегда остаться в армии?
Светлана Аркадьевна тыльной стороной белой, чуть припухшей ладони провела по чистому стеклу, словно смахивая с него невидимые пылинки, и долго и неотрывно смотрела на веселые огни вечернего Тересполя.
— У меня ведь, Семен Гаврилович, сын здесь служит.
Уваров нехотя оторвался от «Правды», в которую жадно уткнулся еще там, на родной земле, в Бресте.
— Где здесь? В Польше?
— Да. В Бжеге. Может, слыхали про такой город?
Поняв, что разговор, по всей вероятности, затянется надолго, он положил газету на колени.
— Хороший город. Чистый. Весь в зелени. — Помедлив, добавил: — От Освенцима — два-три часа езды.
Светлана Аркадьевна прикусила влажные губы, глаза ее как-то сразу округлились, стали неподвижными.
— Почему, Семен Гаврилович, именно от Освенцима?
Тот успокаивающе пояснил:
— Это самый близкий к Бжегу город из тех, в которых мы побываем. Поэтому. А про два-три часа упомянул умышленно. Вам ведь очень хочется повидаться с сыном? Не ошибаюсь?
— Хотя бы на несколько минут, — вздохнула Светлана Аркадьевна. — Взглянула бы только…
— Давно расстались?
— Почти полгода, Семен Гаврилович. Он у меня осеннего призыва. Скоро девятнадцать исполнится.
Шурша на все купе газетой, Уваров снова развернул ее страницы, но, прежде чем продолжить чтение, грустно улыбнулся:
— А я, помню, встретил в Польше свою двадцать первую весну.
— Когда это было, Семен Гаврилович? Если, разумеется, не секрет.
— В сорок пятом…
Скорее машинально, чем осознанно, Светлана Аркадьевна быстро прикинула: если в сорок пятом двадцать один, то сейчас, в семьдесят третьем, сорок девять… Сорок девять? Сначала даже не поверила, решила, что ошиблась. Пересчитала снова. Нет, все правильно. Ему действительно лишь сорок девять лет. Всего-навсего старше ее на четыре года. А она думала… Лицо-то все исполосовано морщинками…
«А впрочем, — решила Светлана Аркадьевна, — в военной форме он выглядит, наверное, не таким и старым. Многих форма вообще очень молодит. Игорек вон в ней на фотографии — совсем ребенок. Ребенок… И вдруг — в армии. Боже, как он там? Ведь еще целых полтора года. Полтора! А если на самом деле захочет стать офицером, как дал понять в последнем письме? Тогда, тогда…»
Светлана Аркадьевна понимала: невежливо то и дело отрывать человека от газеты. Но как удержаться? Виновато проговорила:
— Семен Гаврилович, простите, пожалуйста. Скажите, а в военное училище поступить очень трудно?
— Смотря в какое. Есть средние, есть высшие. Но в любом случае, как правило, конкурс. Однако если человек подготовлен основательно…
— В том-то и дело, — непроизвольно и горестно вырвалось у нее, — в том-то и дело, что Игорек, то есть сын мой, случайно не закончил школу с золотой медалью. Одна тройка помешала — в девятом классе получил по русскому… Коль решится в училище — непременно поступит. Боже!..
Уваров, прищурившись, посмотрел на собеседницу — будто лезвием полоснул. Но тут же глаза его приняли обычное выражение — спокойно-сосредоточенное, чуть-чуть усталое. Усмехнулся:
— Значит, семейные нелады? Сын хочет быть военным — мать против. А что папа на сей счет думает?
— Папа? — Светлана Аркадьевна пренебрежительно махнула рукой, спохватившись, с опаской глянула на верхние полки. Можно было не беспокоиться: оттуда доносилось мирное похрапывание. Все-таки голос приглушила: — Что папа. Меня, говорит, никто не вел за руку к креслу директора завода, сам дошел. Пусть и сын самостоятельно выбирает свою дорогу.
— Так… Вполне разумно.
Светлану Аркадьевну даже передернуло. С трудом сдержала язвительную колкость. Ах, лучше не расстраиваться. Дала себе слово: больше вообще не будет разговаривать с Уваровым на эту тему. Но свое мнение выскажет. И немедля, сейчас же!
— Мне бы лишь встретиться с Игорьком. Он не может не понять материнского сердца. Его путь — в институт. Оттуда — в аспирантуру. А потом…
— Не новая песенка. Из старой оперы, — неучтиво прервал ее Уваров, снова уткнулся в свою газету и уже не отрывался от нее, наверное, до самой Варшавы.
Теперь Светлана Аркадьевна обиделась не на шутку: «Сухарь!» И поклялась не только не разговаривать, но и вообще подальше держаться от него. Мало ли в их группе по-настоящему интересных, учтивых, благовоспитанных туристов. Вот хотя бы Каплюньков. Такой представительный, интеллигентный, курит какие-то заморские сигареты…