Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 4)

Еще до того, как встретиться с Томашем, Куприянов выбрал наблюдательный пункт: облюбовал ветряную мельницу на горе. Крыша у нее, правда, снесена снарядом, крылья изодраны осколками, да не беда, не муку молоть. Главное — потолок целый, надежный.

Забрались на чердак, разместились по разным углам. Гарин пристроился у слухового окошка, стал устанавливать связь с батареей. Следовало передать координаты НП. Томаш отыскал удобную щель: можно вести огонь, оставаясь для противника невидимым. Доволен был и Куприянов, он тоже устроился хорошо.

— Не мельница, товарищи, а крепость. В случае чего — обеспечена круговая оборона. И обзор — лучше не придумаешь, — сделал он вывод.

И не ошибся. Как только рассвело, местность с НП открылась на много километров вокруг. Разведчики видели и слышали все, что делалось у противника. Вот донесся приглушенный расстоянием рокот двигателей. Куприянов поднес бинокль к глазам. К рощице, что темнела овальным пятном на зеленеющем поле, двигалась колонна бронетранспортеров. Замыкали ее бензовозы.

Не поворачивая головы, Куприянов немедленно распорядился:

— Передай…

Гарин еще ниже склонился над рацией. На батарею полетели координаты цели. В напряженной тишине томительного ожидания прошла минута, вторая. Томаш, приникший к маленькому оконцу — щели у противоположной стены мельницы, — прошептал:

— Чего они не стреляют?

— Сейчас, — ответил Гарин. — Наш комбат торопиться не любит, зато…

Тяжелый снаряд с коротким свистом разорвал воздух над разведчиками. И тотчас перед рощей взметнулось пламя разрыва.

— Передай, Сергей: перелет.

Второй снаряд ударил за рощей.

— Передавай: цель в вилке, переходить на поражение.

Дружные залпы батареи накрыли колонну в тот момент, когда она втянулась в лес. Сначала над ней взвихрился один огромный огненный шар — прямое попадание в бензовоз, потом другой…

Больше трех часов бушевал в роще пожар. Бестолково метались в багровом зареве черные фигуры фашистских солдат. Тридцать семь сгоревших бронетранспортеров насчитал Куприянов.

— Досконале! — Томаш восхищенно приподнял большой палец.

Продолговатое лицо Гарина расплылось в улыбке:

— У нас, дорогой, так.

Продолжая наблюдение за местностью, Куприянов обнаружил в лощине за селом скопление пехоты. Она, видимо, укрылась здесь, готовясь к атаке. Не успела. Гарин передал ее координаты. И снова короткая пристрелка батареи, затем снова уничтожающий огонь.

Гитлеровцы поняли: стрельбу советской артиллерии корректирует опытный разведчик. И скрывается он где-то поблизости. Стали прочесывать передний край. Одна группа двинулась к мельнице. Когда вскарабкались на гору, радист положил напружинившуюся руку на автомат.

— Начнем, командир?

— Пусть подойдут вплотную.

Долго ждать не пришлось. Шли гитлеровцы быстро, видимо не рассчитывая, что советские разведчики притаились именно на этой мельнице, под самым носом у них. Но все-таки решили обследовать ее для очистки совести.

Куприянов поудобнее прилег у бреши, взял на мушку гортанно кричавшего обер-лейтенанта, плавно нажал на спусковой крючок. Жарко полоснула огненная струя. Одновременно заговорил автомат Гарина. Томаш расстреливал фашистов из пистолета. Вот уже четверо их вместе с обер-лейтенантом ткнулись лицом в землю. Остальные залегли, открыли в ответ беспорядочную пальбу.

Вскоре к гитлеровцам прибыло подкрепление. Огонь стал плотнее. Фашисты окружили мельницу со всех сторон. А у советских разведчиков кончались патроны, они стали бить уже не очередями, а только одиночно. И гитлеровцы оживились.

Куприянов глубоко вздохнул:

— Сергей! Отдай автомат Томашу.

— А я?

— Вызывай батарею. Передай: мы окружены, просим огонь на себя.

— Есть, командир!

Гарин протянул автомат Томашу, предупредил:

— Смотри, брат, чтобы ни одна пуля даром…

Поляк понимающе кивнул и тут же пригвоздил долговязого гитлеровца, выдвинувшегося вперед.

— Хорошо, — подбодрил Гарин, отползая к своему окну. Уже сам себе добавил: — А скоро будет еще лучше. Наш комбат торопиться не любит, зато…

Страшный грохот потряс мельницу. Едкий дым разорвавшихся снарядов обволок ее черной тучей. Оглохший Куприянов прохрипел:

— Передай: молодцы, цель накрыта. Пусть повторят залп!..

Еще более мощный удар, казалось, всколыхнул не только НП — всю гору. А разведчики уже не видели, что делается там, снаружи, не слышали ни жалобных стонов, ни злобных выкриков, ни истеричных проклятий.

…На закате солнца, в глубокой тишине, какая обычно устанавливается после ожесточенного боя, среди развалин мельницы послышались сдержанные голоса, глухое постукивание оружия. Это на гору поднялись советские артиллеристы, высланные старшим лейтенантом Пахомовым. Сначала увидели Томаша. Бездыханный и уже застывший, распластав руки, лежал он на обгорелом бревне. Затем кровавый след привел их к Куприянову. Он сидел у камня-валуна, привалившись к нему спиной. Торопливо припали к его груди: сердце молчало. Поднесли ко рту зеркальце: оно осталось совершенно чистым.

Могилу им вырыли тут же, у камня, — глубокую, просторную. Места хватило бы в ней и Гарину. Но сколько его ни искали, не нашли. Кто-то предположил:

— Наверное, прямое попадание…

Старушка давно закончила рассказ, а Федору казалось, что он все еще слышит автоматные очереди, разрывы снарядов, видит истекающих кровью отца и его товарищей…

— Костер-то, сынок, вот-вот загаснет, — вызвал его из оцепенения голос старушки.

— А? Да-да… Я сейчас!

Торопливо бросил на потускневшие, подернутые золой угли хворост. Ветки вспыхнули, беспокойные блики пламени заметались по остывшей земле, и из темноты вдруг высветились цветы, белые-белые, но с мертвенно-серым оттенком.

— Почему они такие? — вырвалось у Федора.

Не сразу поняла старушка его вопрос. Но потом догадалась и пояснила:

— Мы, поляки, с древних времен считаем белые цветы символом чести, чистоты и светлой памяти усопших. А еще верим: только на могилах добрых людей растут белые цветы.

— Так, наверно, оно и есть, — не сразу откликнулся Федор. — Так и есть!

Нагнулся, еще подбросил в костер веток. Ярче затрепетали огненные язычки. Гуще посыпались искры. Вычертит одна над оградой золотую дугу, погаснет на лету. Но в студеном воздухе уже мерцает следующая…

МОСТ

Самолет противника был вооружен пулеметом, у Демидова имелся лишь пистолет ТТ. Начиная атаку, стервятник развивал такую скорость, что выжженная солнцем трава всполошенно прижималась к земле. Демидов же никогда не отличался особой резвостью. Между тем приходилось прыгать в канавы, прятаться за бугорками, за холмиками — словом, метаться по всему полю. А фашист кружил и кружил над ним, как ошалелый шмель.

Демидову непонятно было, что побудило летчика завязать этот очень странный бой. То ли он был пьян и решил позабавиться, то ли его все же задела пуля. Ведь стрелял Демидов почти в упор, когда гитлеровец пролетал над ним в каких-то считанных метрах.

Ох, с какой яростью, с какой ненавистью нажал Демидов на спусковой крючок — и раз, и второй, и третий! Было невыносимо обидно, что фашист безнаказанно разбойничает на нашей родной земле.

Глянув на дымившийся ствол пистолета, Демидов огорченно подумал, что таким оружием он много вреда самолету не причинит. Вот если бы у него было противотанковое ружье или хотя бы автомат, тогда можно было бы повоевать…

Фашист сделал очередной заход, но снова открыл огонь слишком рано, и цепочки черных султанчиков вспороли землю правее.

Демидов погрозил летчику увесистым кулаком и, выбравшись из воронки, продолжил путь в свой полк. Им овладело спокойствие — на фронте он был не первый день, встречался с опасностями посерьезнее.

Гитлеровец зашел еще раз. Демидов укрылся за кучкой почерневшей соломы — с прошлого года не убрали — и стал следить, когда фашист начнет пикировать. А тот, видно, тоже не спускал с Демидова глаз, направил нос самолета как раз на кучку соломы. Демидов выждал удобный момент и нажал на спуск пистолета. Выстрела, однако, не последовало: кончились патроны.

Теперь Демидов был совсем безоружным. А летчик по-прежнему строчил из пулемета длинными очередями, делал заход за заходом. В конце концов он, очевидно, сообразил, что так ему со своим противником не разделаться, и швырнул бомбу. Демидов почувствовал, как тугая волна подхватила его и подбросила в воздух. Потом его ударило о землю, да так, словно сердце разорвалось. Боль была невыносимая.

Демидов сразу же хотел вскочить — не смог. Не слушались ни руки, ни ноги. И тяжесть… Будто гора придавила. Ни шевельнуться, ни дохнуть. Надо как-то скорее сбросить с себя эту проклятую гору. Демидов собрал силы, напрягся и… открыл глаза.

Было темно, но он сразу узнал свою комнату: жидкий лунный свет, сочившийся в окно, обозначил контуры шифоньера, висевших над кроватью картин; и Демидов понял — поединок с гитлеровским летчиком ему приснился. Однако сердце болело наяву — дышать было тяжело, в груди покалывало.

Демидов полежал неподвижно, чтобы прийти в себя, успокоиться. Но время шло, а боль не отступала. Тогда он осторожно спустился с дивана, боясь, как бы не разбудить в соседней комнате жену и дочь, не зажигая света, стал искать в книжном шкафу валидол. Нечаянно задел деревянную статуэтку, и она с грохотом полетела на пол. Пришлось включать настольную лампу. К счастью, статуэтка не разбилась. Ему было бы очень жаль: столько он труда вложил в нее, вытачивая каждую детальку, каждую черточку. Бережно поставил статуэтку рядом с зеркальцем, из которого глянул на него одутловатый человек с уставшими бледно-коричневыми глазами.