Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 3)

Нетерпеливо фыркнув, словно застоявшаяся лошадь, газик с ходу набрал скорость.

— Долго будем ехать? Сколько до этой Ясковице?

— Порядочно, товарищ лейтенант. Но дорога-то! Мигом домчимся.

Действительно, шоссе было как зеркало — ни одного бугорка, ни одной выбоинки. Они мчались на предельной скорости. И все-таки, как ни спешили, до Ясковице добрались, когда лишь в редких домах светились огни. Ложатся поляки спать рано, зато и день начинают до зари.

— А теперь, товарищ лейтенант? — спросил шофер, притормаживая у крайнего дома.

— Держите прямо на костел. Видите, высится черная громада? Туда.

Возле костела Федор положил руку на плечо шофера:

— Стоп! Большущее спасибо. Жмите обратно.

— А как же, товарищ лейтенант, вы? Подожду.

— Нет-нет. Я задержусь. Потом доберусь на попутных.

Машина еще не развернулась, а Федор уже шагал вдоль узенькой улицы к куполообразной горе, у подножия которой и приютилось это селение. Шел быстро, уверенно, не останавливаясь. Место могилы начальник политотдела описал ему с такими подробностями, будто предварительно сам побывал там.

Постепенно Федор замедлил шаги, а вскоре и совсем остановился. На самой вершине крутой горы он увидел четко вырисовывающийся на фоне неба огромный камень, обнесенный невысокой оградой. Это и была могила.

Прижимая вдруг вспотевшие руки к груди, он тихо вошел в ограду. Склонил голову, долго-долго стоял недвижимый. А когда выпрямился, сказал вслух:

— Вот и нашел я тебя, отец. Нашел… Здравствуй, папа!

Молчал камень-валун, залитый печальным светом луны. Молчали цветы на могильном холмике, которые сначала Федор принял за дикие, а потом рассмотрел, что они в глиняных горшочках. И лишь ветер в кустарнике на обратном склоне горы тяжело вздыхал:

«О-о-у-ох, о-о-у-ох…»

Федор погладил шершавый холодный камень, опустился на вкопанную возле него деревянную скамеечку, уперся локтями в колени, обхватил горячими ладонями лицо. Сидел неподвижно, не шелохнувшись. Какая-то ночная птица безбоязненно подлетела к ограде, стала усердно чистить о нее клюв.

— Отец, отец…

Уже на целых четыре года был Федор старше отца, а чувствовал себя перед ним мальчишкой, которому вдруг нестерпимо захотелось родительской ласки. Удивительно и непонятно! Он рос независимым, самостоятельным. Если, бывало, мать вздумает прижать к себе, отпрыгнет в сторону, затрясет головой. Но если бы сейчас вот на скамейку рядом опустился отец и притянул к себе или просто положил на плечо руку, Федор не отстранился бы, не отодвинулся подальше. Наоборот, он еще крепче притиснулся бы к отцу и так, не говоря ни слова, сидел бы долго-долго…

Птица, тюкнув последний раз жестким клювом по ограде, улетела. Звезды на небе (отсюда, с горы, они казались крупнее и чище) поднялись выше и светили ярче. Воздух стал прохладнее. У Федора окоченели руки, застыли в ботинках ноги. Забралась стужа и под шинель.

Изрядно продрог Федор, но уходить с могилы отца не хотелось. Он осмотрелся и, набрав в кустарнике огромную охапку хвороста, разжег костер. Большому пламени не давал разгореться, чтобы не завяли цветы на могиле. Они вызывали какое-то непонятное щемящее чувство, словно были связаны невидимыми нитями с живым отцом, и восхищали необыкновенной стойкостью. Сорт, что ли, такой? Нежные, хрупкие, а не страшатся холода. Конечно, здесь, на берегу Одры, март не тот, что в его родной сторонке, но все же лишь первый месяц весны. Если температура и не минусовая, то и не намного поднялась выше нуля. Как же держатся эти белые цветы? Его вот и теплая одежда не спасает…

От костра приятно веяло теплом. Федор сел на камень и, наблюдая за взлетающими вверх искрами, гаснувшими через мгновение, думал об отце. И его жизнь была короткой и, может, погасла так же, в одно мгновение… Был — и не стало… И теперь под этим многопудовым камнем давным-давно ничего нет, остался только прах… Вздор, какой вздор! Здесь лежит его отец, здесь! И пусть он никогда не откликнется, не отзовется — это не мешает Федору видеть его живым. Потому и забыл он обо всем окружающем. Потому и кажется ему: не только на этой горе, а и во всем мире сейчас они вдвоем — он да его отец.

Предупредительный кашель за спиной заставил Федора вздрогнуть. Он стремительно повернул голову. В узенькой калитке, держась обеими руками за ограду, стояла невысокая старушка, выхваченная из темноты беспокойным заревом костра. На высушенном годами лице — багровые морщины. Из-под черной шали выбивались пряди седых волос.

Дышала старушка тяжело. Нелегко ей дался подъем на гору. Скорее машинально, чем осмысленно, Федор кивнул на скамеечку:

— Проше сядать, пани.

— Благодарю… Немножко дух переведу.

Он нисколько не удивился, что ответила ему старушка по-русски. Давно убедился и давно привык к тому, что многие поляки свободно объясняются на его родном языке. Молодежь изучает русский в школе, а пожилые, люди знают потому, что их жизненные пути так или иначе переплелись с путями русских. Одни после того, как в сентябре тридцать девятого фашистская чума поползла по их земле, нашли прибежище в России, другие уже в годы Великой Отечественной плечом к плечу с советскими бойцами громили общего врага. Многие побывали в Союзе после войны. Да и сами русские — нередкие гости в Польше.

Словом, не это удивило Федора, а другое: что в столь поздний час привело старушку сюда? Угадав его мысли, та показала взглядом на камень:

— Сын у меня тут похоронен. Томаш…

Федор недоуменно посмотрел на старушку: она путает или начальник политотдела ошибся? Старушка между тем продолжала:

— Славный он был у меня, Томаш-то. Немножко озорной, но славный. И веселый. Песни любил. Все больше смешные. Один раз только и видела его грустным. Когда из дому уходил. Обхватил меня руками за шею — на две головы был выше, — говорит: «Ты, мама, не надо, не плачь, вернусь я». А у самого в глазах… Ох Езус Мария! Видно, чуяло сердце…

Вдруг, как бы спохватившись, оборвала себя, посмотрела на Федора снизу вверх:

— А пан офицер? Сын Филиппа?

Федор резко поднялся с камня, шагнул к старушке и чуть было не стиснул ее за плечи, но сдержался.

— И зачем спрашиваю, — махнула рукой старушка. — Кто же еще. Харцеры ко мне приходили, рассказывали: ищет могилу Филиппа его сын. Ну, увидела огонек на могиле, дом-то у меня вон он, у самой горы, догадалась: пришел. А только что же, пан офицер, ночью-то? Харцеры предупредили: наверное, в воскресенье приедет. Готовятся к встрече. Или в воскресенье пану офицеру нельзя будет?

Последних слов Федор не дослушал:

— Пожалуйста, пани… Я… я ничего не понимаю. Мне сказали: это могила моего отца. А вы, вы…

— Да оба же они здесь, оба! — Голос у старушки внезапно помолодел, стал звонким. — Как были они при жизни вместе, так и положили их рядышком. А пану офицеру разве не рассказали? Нет? О Езус Мария!..

Подвинулась на край скамейки, освободила место для Федора.

— Тогда пусть пан офицер садится рядом. И пусть слушает. Передам все-все, что поведали мне добрые люди, что узнала от бывшего командира, который приезжал сюда уже после войны…

Волновалась ли старушка очень — о погибшем сыне вела речь! — или, поднимаясь на крутую гору, совсем ослабела и теперь никак не могла набраться сил, рассказ ее был не очень-то связным, длинным и путаным. Говорила она с придыханием, медленно, вдруг обрывала фразу и задумывалась, а потом начинала вспоминать: на чем же остановилась? Федор торопливо подсказывал. Ведь это был рассказ о его отце, и он не пропустил ни единого слова. Он живо представил себе последние часы и минуты жизни отца со всеми подробностями, словно сам участвовал в том бою. Федор, как и отец, был артиллеристом, и самая маленькая деталь, услышанная от старушки, говорила ему об очень многом.

…Тот бой за Ясковице начался на рассвете. День прошел, вот-вот и солнце должно было скрыться за горой, артиллерийская канонада не утихала. Понимали гитлеровцы: отдадут Ясковице, — значит, откроют русским дорогу к Одеру, как на свой лад называли они исконно польскую реку Одру.

Командир батареи старший лейтенант Пахомов вызвал на свой командный пункт двух разведчиков: сержанта Куприянова и ефрейтора Сергея Гарина.

— Имеются сведения: на нашем участке противник готовится к атаке. Любой ценой сорвать ее. Ваша задача — выдвинуться к Ясковице, замаскироваться и корректировать огонь.

— Есть, товарищ старший лейтенант!

Дождавшись темноты, разведчики двинулись к переднему краю. Впереди Куприянов. У него автомат и бинокль. У Гарина тоже автомат, а, кроме того, на спине рация. Не очень-то удобно ползти с ней по-пластунски, но не жалуется. Не впервые совершать ему подобную вылазку.

По запаху гари догадались: селение рядом. Присмотрелись внимательно: так и есть. А вскоре донеслись и обрывки чужой речи.

Куприянов наклонился к Гарину:

— Наблюдай, слушай. Я сейчас. Выберу подходящее место.

Бесшумно растворился в темноте, словно его и не было.

Вернулся не один. С ним — незнакомый человек в чужой форме. Вооружен пистолетом. Но кобура не на левом боку, как носят гитлеровцы, а на правом. И на пилотке орел. Гарин догадался: поляк. Однако откуда он взялся? Как попал сюда? Куприянов коротко передал то, что успел узнать сам. Поляка зовут Томаш. Он капрал. Из пехотного полка, который идет правее их гаубичного. Был с товарищами в тылу у гитлеровцев. Взяли ценного «языка». Но когда переправлялись обратно через реку, фашисты осветили их ракетами. Ударили из минометов. Все погибли. Ко дну пошел и «язык». Томаш остался один, раненный, но, к счастью, нетяжело. Кое-как выкарабкался на берег, залег в развалинах кирпичного дома. Там и наткнулся на него Куприянов…