Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 2)
РАССКАЗЫ
БЕЛЫЕ ЦВЕТЫ
С тех пор как лейтенант Федор Куприянов приехал в Польшу, редкий день проходил, чтобы он не вспоминал отца. Нельзя сказать, что там, в Союзе, не думал о нем. Думал, но не столь часто. Он решительно не мог представить отца живым потому, что никогда не видел его. В доме же не сохранилось ни одной вещицы. Единственная память о нем — похоронка, как называли в их деревне извещение о гибели фронтовиков. Извещение это лежало на самом дне обитого железными полосками сундука (остался в наследство от бабушки), в старинной, похожей на ларец, коробке из-под монпансье, тщательно обернутой льняным полотенцем.
Федору было лет шесть, когда впервые увидел похоронку. В тот день он подрался с Илькой, что жил в пятистеннике наискосок улицы. Бился Федор отчаянно, да только был Илька старше почти на целый год, к тому же прибегал к девчоночьим приемам: царапался и кусался. Как возьмешь верх над таким?
На улице Федор не плакал, а дома слезы катились по скуластому лицу безостановочно. Но это не от боли. Боялся: будет нагоняй за разорванную рубашку, которую мать перешила ему из своей старой кофточки с синенькими цветочками. Однако мать и слова не сказала. Молча умыла, низко наклонив его курчавую голову над тазом, подождала, когда он перестанет всхлипывать, лишь после этого поинтересовалась:
— Что вы не поделили-то, петушки бесхвостые?
Федор ответил, что Илька его дразнит: безотцовщина. Мать очень удивилась:
— Безотцовщина? Это ты-то? И ты поверил ему? А ну, иди-ка сюда.
Звонкоголосая, гибкая, она быстро присела на корточки перед сундуком, бережно извлекла жестяную коробку, из нее — похоронку.
— Вот смотри: твой отец был настоящий герой. И погиб он смертью храбрых. Тут так и написано.
Мать притянула Федора, крепко прижала к себе.
— А ты, чудачок, поверил: безотцовщина…
Федор нетерпеливо вырвался из рук матери. Не до нежностей ему было. Не отрывал немигающих глаз от извещения, по которому расползлось большое красное пятно.
— Это папина кровь? Папина?
Мать не ответила. Протяжно вздохнула, сомкнула веки, пытаясь сдержать слезы. А Федор нетерпеливо дергал ее за подол платья:
— Его, мама, его?
Она снова прижала к себе Федора.
— Нет, сынок. Не-е…
Когда почтальон вручил ей извещение, не закричала, не заплакала, не запричитала — застыла, одеревенела. Стояла посреди избы прямая, негнущаяся. Потом одной рукой прижала бумагу к лицу, другой намертво стиснула себе горло. Содрогаясь всем телом, упала поперек кровати, стала биться головой о бревенчатую стену… А спустя некоторое время у нее начались преждевременные роды.
Мало кто предполагал в деревне, что ее первенец поднимется на ноги. Появился на свет белый на седьмом месяце. Ну какой он жилец? Но мать верила. Всю нерастраченную любовь (ей тогда только-только исполнилось двадцать) отдала сыну. Обкладывала ватой, согревала своим дыханием. И выходила. На удивление односельчанам, рос Федор настоящим крепышом — не болел, не давал спуску сверстникам. Когда перед призывом в армию проходил медицинскую комиссию, врач увесисто похлопал его по голой груди:
— С таким, брат, двигателем до ста лет жить можно. И на Луну лететь, на Венеру. Мечтаешь небось?
Федор отрицательно махнул головой:
— Я в артиллерию буду проситься.
Врач озадаченно хмыкнул: какой призывник не хочет стать космонавтом? А этот, поди ж ты… Обронил:
— А пожалуй, и верно. Не всем там, в небесном пространстве, носиться. Надо кому-то быть и здесь, на земле.
К великому своему огорчению, попал Федор не в артиллерию, а в саперный батальон. И первые два-три месяца службы все валилось у него из рук. А потом словно подменили парня. Что командир ни прикажет, куда ни пошлет — сделает и хорошо, и в срок. Да и настроение поднялось: смеется, шутит.
— Ты, друже, так и сияешь, — говорили товарищи по оружию. — Какую-нибудь черноглазую приметил, что ли?
— Да нет, ребята. Просто кончились мои колебания-сомнения, решил твердо: своего добьюсь непременно…
И добился. В конце второго года службы поступил в артиллерийское училище. Теперь на его погонах были эмблемы со скрещенными стволами пушек.
После окончания училища Федор готов был к назначению в любой гарнизон, будь он в Заполярье, на Дальнем Востоке, в песках Средней Азии. Но ему сказали:
— Поедете в Северную группу войск.
Федор не удержался, переспросил:
— Северную?
Он никогда не верил в судьбу, и вдруг такое совпадение — службу начинать там, где закончил ее отец. Уже одно это обстоятельство заставляло Федора все чаще и чаще задумываться: отец шагал вот по этой самой Польше, здесь вступил в свой последний бой и где-то здесь каплю за каплей земля впитала в себя его кровь. О чем он думал в последние мгновения? Наверно, перебрал всю свою жизнь. А что скоро должен стать отцом, поди, не догадывался — мать ему об этом не писала. То ли не хотела тревожить, а может, просто стеснялась. Была она тогда так молода…
Федор поставил перед собой задачу: во что бы то ни стало разыскать если не могилу отца, то хотя бы место его гибели. Знал, нелегко будет это. Слишком много времени прошло после войны. И все-таки надеялся. Ходил по кладбищам, перечитывал надписи на памятниках и братских могилах, встречался и подолгу беседовал с бывшими фронтовиками.
Но проходили день за днем, а узнать что-либо об отце Федору не удавалось. Он не отчаивался, не сдавался. В непосильный для других срок изучил польский язык, по всей стране наводил бесконечные справки — устные и письменные, перелистал, кажется, все книги, рассказывающие о павших на полях сражений в Польше и об увековечении их памяти — все напрасно. Постепенно понял: дело его неизмеримо сложнее и труднее, чем предполагал он вначале, и, вполне вероятно, ему никогда и не удастся узнать что-либо об отце. Особенно ясно стало это после разговора с начальником политотдела.
— Поймите, лейтенант, меня правильно, — говорил убедительно полковник. — Мне понятны ваши чувства. Скажу больше: возможно, вот за эту черту, за беззаветную верность памяти отца, и ценю вас особенно как офицера, как, наконец, человека. Но надо смотреть на вещи трезво. На территории Польши погибло больше 600 тысяч советских воинов. Хорошенько вдумайтесь: 600 тысяч! И не каждый солдат, сержант, офицер похоронен отдельно — время было суровое. Многие и многие лежат в безымянных братских могилах. И кто знает, быть может, ваш отец в одной из них…
Видел Федор: относится к нему начальник политотдела благожелательно. Тем не менее в душе зародилась неприязнь…
«Небось доволен: разбил, мол, ненужные иллюзии», — думал Федор, уходя из политотдела.
Он, разумеется, сознавал: его обида несостоятельна, беспочвенна. И тем смущеннее почувствовал себя, когда однажды на проводимые им в ленинской комнате политзанятия пришел полковник.
— Встать! Смирно! — дрогнувшим голосом скомандовал Федор.
Начальник политотдела предупредительно поднял руку:
— Вольно! Продолжайте, товарищ лейтенант.
Прошел к свободному столу у задней стены, бесшумно опустился на массивный табурет. В перерыве, когда все солдаты вышли из ленинской комнаты, подозвал Федора:
— Ну что ж, лейтенант, особых замечаний у меня нет. Разве одно: мне показалось, вы больше стараетесь воздействовать на умы слушателей. Верно? А надо, чтобы вас понимали и сердцем.
Помолчал, повторил с еще большей убежденностью:
— Очень важно доходить не только до ума, но и до сердца человека. — Неожиданно спросил: — Что-нибудь узнали об отце?
— Нет.
— А я, по-моему, напал на след…
Федор вцепился в стол пальцами и так стиснул крышку, что ногти побелели.
— Не утверждаю, но, кажется, нашел его могилу. Конечно, нашел не сам. Помогли польские пионеры — харцеры.
— Харцеры?
— Да, отличные следопыты. — Полковник помолчал, о чем-то задумавшись. Потом продолжил: — На берегу Буга есть братская могила. Среди других там, на камне, выбита и моя фамилия. Звание — был тогда ефрейтором, — имя, отчество — все сходится. А я — вот, — улыбаясь, он ткнул себя в грудь, в то самое место, куда в июле сорок четвертого ударило осколком мины. — И знаете кто обнаружил ошибку? Они самые, юные следопыты. После беседы с вами у меня и возникла мысль обратиться к харцерам…
Этот день Федору казался бесконечным. До вечера, чудилось ему, он не доживет. И когда наконец в синем небе зажглись первые звездочки, помчался к штабу.
Газик начальника политотдела стоял уже наготове.
— Поехали, товарищ лейтенант? — включая зажигание, полувопросительно-полуутвердительно произнес шофер.
— Да-да! Трогайте.