Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 40)

Теперь все зависело от того, сумеют или не сумеют советские воины преодолеть Кенигсплац. Преодолеют — значит, бой поведут за сам рейхстаг. Но как трудно было это сделать — проскочить площадь. Гитлеровцы открыли шквальный огонь. Появились убитые, раненые. Выдвинувшимся подразделениям — связь с ними прекратилась — пришлось залечь. Залегли там, куда добежали. Ни один человек ни одного шага назад не сделал.

Тогда снова заговорили наши орудия. Снова, поддерживаемые их огнем, бойцы устремились в атаку. Укрываясь от пуль и снарядов в воронках, по-пластунски переползая открытые места, с ходу перемахивая через завалы, достигли середины площади. Чуть-чуть перевели дыхание — и новым мощным рывком вперед, вперед!

Наконец-то вот он, главный вход в рейхстаг! Вот они, его массивные плиты, под ногами советских солдат!

Сто тридцатью двумя Героями Советского Союза пополнилась славная плеяда артиллеристов за время Берлинской наступательной операции, в ходе которой была уничтожена самая крупная, почти миллионная группировка гитлеровских войск. Среди этих 132 Героев и воспитанник партии Ленина подполковник Павел Николаевич Ширяев. Оценивая его действия в те незабываемые дни, старший начальник в наградном листе писал:

«За период боев на подступах к Берлину, в уличных боях в гор. Берлин и в боях за овладение рейхстагом части дивизии при активной поддержке артиллерии уничтожили более 4 тысяч и пленили более 8 тысяч немецких солдат и офицеров. Уничтожено более 60 танков и самоходных орудий, 168 орудий разного калибра, 360 пулеметов, 103 миномета и более 3000 винтовок и автоматов. За этот же период захвачены трофеи: танков и самоходных орудий — 36, орудий разного калибра — 189, пулеметов — 320, минометов — 76, винтовок и автоматов — 4200, лошадей — 450, складов разных — 38, паровозов — 58, вагонов — 1300, вагонов трамвайных — 110 и много другого военного имущества».

Особо подчеркивается в том наградном листе умелое руководство Ширяева артиллеристами при штурме рейхстага:

«Выдвинул орудия в передовые отряды пехоты на прямую наводку, лично сам руководил расстановкой их на ОП, а затем поставил огневые задачи непосредственным исполнителям по разрушению дзотов, огневых точек».

Радость командующего артиллерией была безгранична. Но радовался не только за себя, но и за своих товарищей по соединению. Высоко, щедро оценила благодарная Родина ратный труд многих и многих его сослуживцев. Героями Советского Союза стали и начальник политотдела подполковник Александр Тимофеевич Сотников, и командир отдельного противотанкового дивизиона капитан Михаил Федорович Толкачев, и командир стрелкового батальона старший лейтенант Константин Яковлевич Самсонов, и еще несколько человек все из той же, на всю жизнь оставшейся для Павла Николаевича родной 171-й стрелковой дивизии.

Вот что о них, об их друзьях-товарищах по оружию писала листовка, выпущенная в те дни политотделом 3-й ударной армии:

«Мы в Берлине! Величественное событие совершилось. Пройдут годы, зарубцуются раны войны, сотрутся следы боевых походов, но народы никогда не забудут людей, водрузивших над столицей Германии Знамя Победы. Потомки наши откроют торжественную Книгу побед и увидят в ней выведенные золотыми буквами имена героев, принесших человечеству свободу и счастье, спокойствие и мир».

КОНЕЦ ВОЙНЕ

К утру 2 мая все было кончено. В штаб В. И. Чуйкова был доставлен бледный, дрожащий от страха последний начальник берлинского гарнизона генерал Вейдлинг.

Здесь, в штабе, Вейдлинг написал приказ остаткам гарнизона о немедленном прекращении сопротивления и капитуляции. По радио, телефону, через наши громкоговорящие установки, через офицеров штаба Вейдлинга приказ этот был быстро доведен до гитлеровских солдат и офицеров.

Все долгих десять дней, пока на ощетинившихся улицах столицы фашистской Германии шли непрекращающиеся ожесточенные бои, радиостанция берлинской обороны вела истеричные передачи, смысл которых был один и тот же: в плен не сдаваться, защищать город до последнего человека. И вдруг ночью 2 мая, в 1 час 50 минут, как безошибочно засекли время любящие во всем точность штабные работники, эта радиостанция передала сначала на немецком, а затем на русском языке:

— Ахтунг, ахтунг! Внимание, внимание! Высылаем своих парламентеров на Бисмаркштрассе. Прекращаем военные действия.

И снова то же самое несколько раз:

— Высылаем своих парламентеров…

Полковник Негода обнял Ширяева за крепкие плечи:

— Слышишь, Павел Николаевич? Куда подевалась вся их спесь?! Мира запросили. А ведь и твои пушки заставили их так заговорить.

— Но, Алексей Игнатьевич…

Комдив предупредительно поднял руку: дескать, не перебивай.

— Догадываюсь, начарт, что хочешь сказать. Конечно же, в первую очередь народ наш заставил, Красная Армия заставила. Это хотел сказать? Но ведь и я о том толкую. Вся Советская страна в целом и каждый ее человек в отдельности, военный он или гражданский, на фронте или в тылу, отдавал все силы тому, чтобы поскорее услышать вот эти самые слова: прекращаем военные действия. Ты вслушайся только в них, вслушайся! Они — как музыка. Они означают: войне конец!

Этот разговор полковник Негода и подполковник Ширяев вели ночью. А рано утром им, как и многим другим советским офицерам, стало известно: командир 56-го танкового корпуса генерал Вейдлинг, несколько дней назад лично Гитлером назначенный командующим обороны Берлина, отдав приказ о прекращении сопротивления, от слов перешел к делу: сдался вместе со своим штабом в плен.

Десятки тысяч обалдевших от непрестанных боев гитлеровцев разных возрастов, воинских званий, должностей сложили оружие. Остатки фольксштурма, плешивые старики и шестнадцатилетние мальчишки из гитлерюгенда, сумасшедшие фанатики и вымуштрованные палочной дисциплиной солдаты разбитых и разрозненных частей, следуя примеру Вейдлинга, подняли руки. Одни — с лютой злобой, другие — с нескрываемой радостью.

В одиннадцать тридцать вечера 2 мая над Москвой, улицы и площади которой были заполнены плачущими от счастья людьми, прозвучал раскатистый гром трехсот двадцати четырех орудий, давших двадцать четыре залпа. Столица Страны Советов торжественно салютовала доблестной Красной Армии, водрузившей над Берлином Знамя Победы. В приказе Верховного Главнокомандующего по этому поводу говорилось:

«Войска 1-го Белорусского фронта, под командованием Маршала Советского Союза Жукова, при содействии войск 1-го Украинского фронта, под командованием Маршала Советского Союза Конева, после упорных уличных боев завершили разгром берлинской группы немецких войск и сегодня, 2 мая, полностью овладели столицей Германии городом Берлином — центром немецкого империализма и очагом немецкой агрессии.

Берлинский гарнизон, обороняющий город, во главе с начальником обороны Берлина генералом от артиллерии Вейдлингом и его штабом, сегодня, в 15 часов, прекратил сопротивление, сложил оружие и сдался в плен.

2 мая к 21 часу нашими войсками взято в плен в городе Берлине более 70 000 немецких солдат и офицеров.

В боях за Берлин отличились войска…»

Дальше шел перечень советских генералов и офицеров. Среди них была и фамилия полковника Негоды, в дивизии которого Ширяев командовал артиллерией.

Смолк гул сражений. Наступила непривычная для слуха воина тишина. Рядовые бойцы и командиры, все эти дни занятые ратным трудом, теперь с любопытством рассматривали завоеванный ими город. Горы щебня и кирпича, воронки на асфальте, полуразваленные траншеи, баррикады из броневых плит и грузовиков с мешками, разрушенные мосты, еще не потухшие пожары…

Смотрел Ширяев на все это и не мог как следует разобраться в своих чувствах, не мог понять, что же с ним творится. Сознание не охватывало полностью всего того, что произошло. Долгожданная тишина, пришедшая на смену громам войны, казалась непонятной, непостижимой.

Центральные берлинские улицы все гуще заполнялись колоннами пленных. Они направлялись в указанные советским командованием места для сдачи оружия. Все новые и новые партии немецких солдат и офицеров вылезали из подземелий, подвалов, бункеров. Подняв белые флаги, понуро брели по городу, сопровождаемые немногочисленным конвоем наших автоматчиков.

— За-во-е-ва-те-ли!.. — саркастически усмехнулся стоявший рядом с Ширяевым капитан Плотников. — И-ех!..

Вид пленных действительно большого удовольствия не доставлял. Были они небриты, заросли щетиной, у иных, особенно грязных, сверкали лишь белки глаз и зубы, а лиц почти совсем не было видно. Быть может, именно потому на этих лицах нельзя прочесть ни одной мысли — только тупой животный страх да злоба, передергивающая мускулы. Иногда, правда, находились и такие, что напускали мину равнодушия или даже веселости.

Один из пленных, рыжий обер-лейтенант с перевязанным горлом, проходя мимо советских офицеров, поклонился им низко, до самого пояса.

Впереди этого обер-лейтенанта, опираясь на палку, идет седой полковник. Сзади плетутся солдаты, полицейские, эсэсовцы, уже успевшие содрать со своих мундиров фашистские знаки и эмблемы. Охранники, фольксштурмовцы, среди которых немало бородатых стариков и желторотых юнцов.

— Завоеватели, — уже незлобиво повторяет Плотников.