Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 41)
А колонны пленных идут и идут. Хмуро отворачиваются, когда видят жирные надписи на стенах зданий: «Мы не капитулируем», «В Берлине русским не бывать». Болезненно морщатся, ибо слишком свеж в памяти выдвинутый фашистскими главарями лозунг: «Лучше сдать Берлин американцам, чем пустить в него русских». И еще: «Из двух зол немцами будет выбрано меньшее, то есть если сдавать город, то только американцам. Против русских надо сражаться так, чтобы американцы вошли в Берлин раньше русских».
Надежды и расчеты заправил германского разбойничьего империализма не оправдались. Первыми вошли в Берлин и водрузили над ним Знамя Победы воины Страны Советов. Это они поставили врага на колени. Это они принесли народам Европы долгожданный мир, святую свободу. И гордо, торжественно прозвучали в те дни по всей нашей необъятной Родине взволнованные строки Лебедева-Кумача:
Пришел, пришел он — день радостный, высокий! Мы победили!
Утром 3 мая вместе с товарищами по оружию Ширяев направился к рейхстагу. Здесь уже было многолюдно. Солдаты, сержанты, офицеры толпились возле массивных стен и огромных колонн при входе в здание, испещренных свежими надписями. Они, эти надписи, были выведены разными почерками, разными людьми, но рассказывали об одном и том же: о гордости за советских людей, за их вооруженных защитников, о радости победы:
«Я шел сюда с именем Ленина!»
«Наш путь Москва — Сталинград — Орел — Варшава — Берлин».
«Да здравствует Советская Родина!»
«Пусть помнят гитлеровцы Петрова из Ростова!»
Надписей было такое множество, что Ширяев никак не мог отыскать чистый кусочек стены, где бы можно было поставить свою подпись. Вдруг услышал знакомый голос:
— Товарищ подполковник, сюда, сюда!
Повернул голову — старший сержант Ворожейкин. Побритый, чисто умытый, во все широкое лицо — довольная улыбка.
— Товарищ подполковник, тут места обоим хватит!..
Ширяев живо откликнулся:
— Иду, земляк, иду!
Но подписи поставили не сразу. Отвлек пробежавший среди бойцов шумок. Оказывается, метрах в пяти-шести от них только что расписался маршал Жуков. Рядом с ним стояли член Военного совета фронта генерал Телегин, комендант Берлина генерал Берзарин. Их, разумеется, сразу узнали, окружили плотным кольцом, забросали вопросами: правда ли, что Гитлер не отравился, а удрал? когда начнется демобилизация? всегда ли теперь будем жить в мире с союзниками? И так далее, и тому подобное.
Не меньше часа, наверное, продолжалась эта беседа. Лишь после того как Георгий Константинович и сопровождавшие его генералы и офицеры ушли, Ворожейкин протянул Ширяеву кусок где-то раздобытой охры.
— Распишитесь, товарищ подполковник, вот здесь. Я уже написал…
— Что написал?
— А вот, прочитайте.
Ширяев увидел четко выведенные на стене слова: «Мы из Мордовии».
— Правильно, земляк. Пусть знают и наших.
Павел Николаевич неторопливо поставил свою подпись, потом отошел на несколько шагов назад, посмотрел, как она выглядит издали, и с трудом отыскал. Подпись слилась с другими, превратилась в еле приметный штришок затейливого узора, составленного из сотен и сотен надписей на стенах и колоннах рейхстага. Улыбнулся: «Как деревцо в густом лесу. Как песчинка на пляже».
Делать ему здесь, в сущности, больше было нечего. Но уходить не хотелось. Все никак не верилось, что войне конец, что именно вот тут, на этом месте, поставлена ее последняя точка. Не верилось, ибо то было слишком огромное, необъятное счастье. Чтобы убедиться, что оно — явь, а не мечта, которая почти четыре года томила душу, Павел Николаевич снова и снова смотрел на автографы победителей.
— Мне, товарищ подполковник, пора. Разрешите?
— Счастливо!
Провожая взглядом сильную да ладную фигуру Ворожейкина, Ширяев увидел недалеко от себя группу польских воинов. Оживленно переговариваясь, они фотографировались на фоне рейхстага. В одном из товарищей по оружию узнал Синюкова. Поднял руку, приветственно помахал. Тот радостно ответил и вскоре уже стоял рядом.
— Поздравляю, друже! Всех, всех вас с победой! Кстати, как Станислав? Жив, здоров?
— Пемпковский? Здоров. Правда, здесь его, к сожалению, нет. Зато…
Приложив ладони рупором ко рту, Синюков крикнул:
— Пятайкин! Э-эй, огнемищ Пятайкин!..
Когда Пятайкин приблизился к офицерам и, стукнув каблуками, приложил два пальца к конфедератке, из-под шторой выглядывал белый бинт, Синюков пояснил:
— Товарищ подполковник, это и есть ваш земляк. Помните, я вам говорил? Познакомьтесь…
— А мы уже знакомы! — Павел Николаевич сразу же узнал того сержанта, что около недели назад вынес из горящего дома немецкую девочку. — Как рана, как ребенок?
— Чего ж ей, товарищ подполковник, — потрогал перевязанную голову Пятайкин, — чай, не впервой за войну-то, заживет. А у Эльзы, у малышки-то, значит, муттер нашлась…
— И теперь эта муттер, — вставил Синюков, с улыбкой взглянув на Пятайкина, — сама готова за него хоть в огонь, хоть в воду. За версту до земли кланяется. Да ты не красней, огнемищ. Правду же толкую.
— Так уж, товарищ поручник, и до земли…
Удивительно и даже немножко странно было Ширяеву видеть и слышать своих собеседников. Один — коренной житель Тамбова, исконно русского города, другой тоже из центра России, а оба в форме польских артиллеристов. Вместо фуражек на них — конфедератки, на конфедератках — орлы. Лейтенант превратился в поручника, сержант в огнемища… Как не удивиться такому, где еще сыщешь подобную метаморфозу? Впрочем, стаи, почему не сыщешь? А разве мало поляков, особенно в начале войны, служило в наших войсках? И не носили разве они пилотки с красными звездочками?
Он, Ширяев, до сих пор помнит уроженца Лодзи Зигмунта Квятковского, вместе с которым принимал участие в Невельской операции. Было это в середине сорок третьего. Тогда в Сельцах, на Оке, полным ходом шло формирование пехотной дивизии имени Тадеуша Костюшко. И младший лейтенант Квятковский стал в ней тем, кем в действительности и был, — хорунжим.
А сколько людей ушло из корпуса в Первую армию Войска Польского, когда она начала создаваться на Сумщине? Варшавяне, краковяне, жители других городов и всей Польши — все они до той поры были бойцами Красной Армии. Вот как переплелись судьбы советских и польских воинов! Сыны разных народов и разных стран, они шли одной дорогой, ибо знали: враг у них один и цель одна. И что же? Развевается на куполе рейхстага водруженное Егоровым и Кантария Знамя Победы, полощется на ветру прикрепленный жолнежами к колонне бело-красный флаг. Да, противник разгромлен, цель достигнута, и дорога боевого братства, можно твердо верить, здесь, у рейхстага, не оборвется, У нее вообще не будет конца, потому что проложена она слишком большой ценой — каждый ее метр освящен совместно пролитой кровью.
— Вот так-то, друзья, — как бы подводя итог своим размышлениям, негромко проговорил Ширяев, — так вот и пришли мы с вами к своему великому празднику. Забудем ли его когда-нибудь?
— Никогда! — в один голос воскликнули Синюков и Пятайкин.
Стали прощаться.
— Долгих и благополучных дней, товарищ подполковник!
— До встречи на родной земле, ребята!
На Родину фронтовики-победители возвращались по железной дороге. Пока ехали чужой стороной, и песни пел вместе со всеми Ширяев, и других слушал, и сам рассказывал разные удивительные истории — щедра на них была война, — и в трофейное домино «козла» забивал. Но едва поезд пересек пограничную полосу, сел, свесив ноги наружу, в распахнутой двери теплушки — не оттащить. Вот мелькнул колодец с новым «журавлем». Вот среди посеченных осколками вековых сосен блеснула белыми платьицами семейка молодых березок. По лугу, будто вытканному зеленым бархатом, не спеша проскакал лопоухий зайчонок. Густо покрыли глинистый бугорок свежие холмики, и над каждым — вырезанная из жести пятиконечная звезда…
Все, что видел сейчас Ширяев, было ему бесконечно близко, бесконечно дорого. Колодец с «журавлем» и березки, луг и могильные холмики. И эта деревушка с сожженной церковью, и убегающее за горизонт поле с первой послевоенной колосящейся рожью, и изумрудно-темное озеро у железнодорожной насыпи, отразившее высокое синее небо вместе с кудрявыми облаками. И многое-многое другое, все то, что и есть родная земля, за которую вел он смертный бой.
Ядреная октябрьская ночь давно перевалила за половину, когда Павел Николаевич завершил рассказ. Озабоченно перешептываясь о чем-то своем с макушками деревьев, по острову пробежал свежий ветер — вестник надвигающегося рассвета. Стало прохладнее. Звезды не казались уже такими яркими и будто в размерах уменьшились.
Спать ложиться не было смысла — скоро начнется зорька. Да если бы и легли, все равно не уснули бы. Оба мы были взволнованы и возбуждены.
— Вот ведь как разговорился, — подбросив в костер сухой валежник, смущенно улыбнулся Павел Николаевич. — Старость, что ли, подходит, а?
Я искренне рассмеялся. И шутник же мой собеседник! Плотно сбитый, энергичный, живой. От него так и веет неувядаемой силой, несокрушимым здоровьем. Ответил, слегка перефразировав слова поэта: