Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 42)

— Лет до ста расти тебе без старости…

Потом поинтересовался: а почему все-таки до этой вот ночи он столь упорно отказывался поведать мне о последних залпах минувшей войны? Ведь это не только интересно, но и поучительно.

— Почему? — переспросил Ширяев и пояснил подробнее: о штурме рейхстага написано немало, в том последнем, заключительном бою принимали участие тысячи и тысячи людей, и все они герои, так что незачем выставлять себя напоказ.

Довод, разумеется, убедительный, и не согласиться с ним было нельзя. Но вместе с тел и отказаться от своего замысла — написать о Павле Николаевиче — я не мог.

— Вот-вот, — усмехнулся он. — И начнешь: Ширяев сделал то, Ширяев сделал это. А другие? Тот же, например, бывший командир нашей 171-й Идрицко-Берлинской Краснознаменной ордена Кутузова дивизии Алексей Игнатьевич Негода? Он ли не герой? Или начальник политотдела подполковник Александр Тимофеевич Сотников? Когда 30 апреля вначале к рейхстагу удалось прорваться лишь нескольким группам наших бойцов, обстановка там оставалась очень неясной. Тогда с автоматчиками, рацией и телефоном туда направился не кто-нибудь, а именно наш комиссар, как мы называли Сотникова. Это разве не подвиг? А раненные в день штурма рейхстага командиры рот из батальона Константина Самсонова старший лейтенант Николай Гончаренко и лейтенант Арсений Сочивко, а сраженный выстрелом в упор у рейхстага командир взвода младший лейтенант Афанасьев? А сам старший лейтенант Самсонов? Да его же батальон вместе с батальонами капитана Неустроева и майора Давыдова из соседней 150-й дивизии первым ворвался в рейхстаг! Первым!

Павел Николаевич возбужденно поднялся с земли, заложив руки за спину, обошел вокруг костра, потом, широко расставив ноги, остановился передо мной.

— О каждом из них и о множестве других, таких же, как и они, можно написать книгу. И читаться она, по-моему, будет увлекательнее любого детектива.

…Издалека, скорее всего с Филатовского затона, донеслось еле слышное:

— Тук!..

Мы с Павлом Николаевичем насторожились, вопрошающе-удивленно посмотрели друг на друга, затем одновременно вскинули головы к небу. Оно, как и вчера после заката, казалось ультрамариновым. Звезды побледнели. Зашушукалась еще не опавшая с деревьев листва, обсуждая накопившиеся за ночь новости. Тревожно крякнув, со Старицы поднялась одинокая утка, с характерным треском рассекая воздух упругими крыльями, причудливой тенью промелькнула над нами.

Сбегав с котелками к воде, мы тщательно залили костер, пожелали друг другу традиционное: «Ни пуха ни пера!» — и разошлись по облюбованным с вечера местам.

Начиналась утренняя зорька. Но — не странно ли? — я уже не испытывал привычной охотничьей страсти. На соседнем озере прогремел дуплет — даже не посмотрел в ту сторону. Рядом неторопливо пролетела стая кряковых — поднял ружье, когда они оказались вне выстрела. Мысли и чувства мои были заняты другим…