Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 39)

Павел Николаевич снова вернулся на наблюдательный пункт. Весь он — как туго сжатая пружина. Не спуская с часов воспаленных глаз, ждет. Ждет, когда по радио раздастся условный сигнал «Гром» и сотни гаубиц, пушек, реактивных установок, минометов, танковых орудий ударят по одной и той же цели.

От напряженного ожидания у Ширяева перехватывает дыхание. Пожалуй, ни разу за все годы войны не испытывал он подобного волнения. Ибо никогда не возлагалось на него столь важное задание, ни к одному сражению не готовился с такой неуемной энергией. Четкость его распоряжений, решительность его действий стали той силой, которая всю подчиненную ему артиллерию стиснула в один могучий кулак, готовый вот-вот обрушиться на голову врага.

Когда, штурмуя квартал за кварталом, наши войска неудержимо, как сама судьба, продвинулись к центру города, Ширяев собрал командиров приданных и поддерживающих артиллерийских частей и подразделений.

— Вы получили, товарищи, и устное — по телефону, — и письменное распоряжение о выдвижении орудий в передовые отряды пехоты. Проверка, проделанной вами работы свидетельствует: задача ясна всем. И все-таки хочу еще раз напомнить, чтобы отнеслись к ее выполнению с полной ответственностью. Подчеркиваю, товарищи: это личный приказ командующего фронтом.

Столь же немногословно, зато предельно четко пояснил, кто, где и какую огневую позицию должен занять. Правда, представителю гаубичной бригады Войска Польского хотел растолковать все более подробно, но тот предупредительно поднял руку.

— Все понятно, товарищ подполковник, досконально ясно. — Прильнул к стереотрубе, без единой ошибки обрисовал назначенный его артиллеристам район огневых позиций.

— Хорошо! — кивнул головой Ширяев. — Теперь прошу запомнить ваш сектор обстрела. Видите бронеколпак? И первый проем в здании рейхстага тоже? От того колпака до того проема. Задача — подавить огневые точки, уничтожить живую силу…

После всех этих и других необходимых указаний и распоряжений Ширяев, казалось бы, имел право сказать: ну вот, мол, дело сделано. Куда там! Считал: в подготовке артиллеристов к штурму рейхстага предприняты лишь первые шаги. И ни себе, ни подчиненным не давал передышки. Сам, капитан Плотников, остальные люди штаба артиллерии неотлучно находились в передовых отрядах пехоты. Встречали артиллеристов и помогали установить орудия на огневые позиции. Контролировали их действия. Проверяли готовность к бою и знание поставленных задач. Определяли, какими снарядами стрелять по тому или иному объекту — бронебойными, бетонобойными, осколочно-фугасными. Если цель представляла особую важность, скажем закрытый танк, против нее для надежности устанавливали по два орудия.

…И вот наконец-то сигнал: «Гром!» Ширяев подал команду — и не узнал своего голоса. Будто не он, а кто другой выдохнул резко, повелительно:

— По рейхстагу — огонь!

Нет, это был не только условный сигнал — это был настоящий гром. Грохот прокатился такой, что земля заколыхалась под ногами, судорожно вздрогнул небосвод. И, наверно, именно потому, что «бог войны» заговорил с силой небывалою, сокрушающей все и вся, когда, казалось, самое разумное для гитлеровцев — прекратить бессмысленное сопротивление, а они вместо этого ответили весьма чувствительным ударом, наверно, поэтому артиллеристы ожесточились. Получай же, фашистская мразь! Но и ожесточенные, посылая снаряд за снарядом в горячие казенники стволов, пытались понять: ради чего, во имя чего продолжают немцы войну, льют и льют людскую кровь? Все же ясно — разгром неминуем. Это поняли даже ближайшие помощники Гитлера — Геринг и Гиммлер. Спасая свою шкуру, они вместе со многими другими высокопоставленными головорезами покинули Берлин, гарнизон которого находился в катастрофическом положении. В городе голод, паника. Еще 21 апреля полностью остановились все предприятия, ибо кончились запасы угля. Прекратилась подача электроэнергии и газа. Транспорт не работал…

Но вот, вопреки всякому здравому смыслу, гитлеровские войска остервенело огрызаются. Значит, единственное средство, способное охладить их воинственный пыл, — развеять в прах. И, выполняя поданную Ширяевым команду, с яростными лицами, артиллеристы бьют, бьют, бьют…

ШТУРМ

В боях за район и главное здание рейхстага отличился 79 ск генерал-майора Переверткина, 171 сд полковника Негода и 150 сд генерал-майора Шатилова… За проявленную храбрость, умелое и успешное выполнение боевой задачи всем бойцам, сержантам, офицерам и генералам 171 сд и 150 сд и непосредственно руководившему боем командиру 79 ск генерал-майору Переверткину объявляю благодарность.

Здание рейхстага расположено в северо-восточном углу парка Тиргартен. Подступы к нему прикрывает река Шпрее, не менее надежный заслон представляют дома, сгрудившиеся в районе Кенигсплац. Среди них выделяется особенно массивное сооружение министерства внутренних дел. Правительственные здания с непробиваемыми стенами и Бранденбургские ворота защищают рейхстаг с востока. Сосредоточенная на площади зенитная артиллерия простреливает все подступы к нему. Орудия установлены и на площадках двух башен противовоздушной обороны.

Сам рейхстаг приспособлен к круговой обороне. Без бинокля, простым глазом видел Ширяев, как в окошках и дверных проемах оставлены лишь узкие отверстия для амбразур и бойниц, а все остальное замуровано кирпичом. В нескольких метрах севернее и восточнее рейхстага находились железобетонные доты. В двухстах метрах проходили траншеи с пулеметными площадками. Отсюда тянулись ходы сообщения в подвал здания. Перед траншеями был противотанковый ров. Тут же надолбы, ежи, проволочные заграждения…

28 апреля противник пустил в противотанковый ров воду. Были затоплены и туннели в метро. Погибли нашедшие было там убежище тысячи женщин, детей, раненых немецких солдат и офицеров.

— Как же так? — недоумевали за войну привыкшие ко всему бойцы. — Как же так? Ведь своих же уничтожили.

Потом они узнали: метро с тысячами схоронившихся там немцев было затоплено по личному приказу Гитлера.

Оборонял рейхстаг многочисленный гарнизон. В него входили головорезы отборных, до конца преданных фюреру частей. Тут и трехтысячный эсэсовский полк, и курсанты морской школы, сброшенные на парашютах из Ростока, и отряды фольксштурма. Были артиллеристы, летчики, связисты… В их распоряжении — большое количество орудий, минометов, фаустпатронов и гранат.

На эту-то, казалось бы, неприступную крепость и обрушили советские артиллеристы тонны смертоносного металла.

Подавшись корпусом вперед, Ширяев энергично поднимает руку:

— По логову фашистского зверя…

Делает небольшую паузу и машет рукой вниз:

— Огонь!

Громоподобно бьют 203-миллиметровые великаны. Грохочут 152-миллиметровые гаубицы. В сплошной гул сливаются выстрелы противотанковых пушек.

От порохового дыма першит в горле. И жарко — орудия накалились. Артиллерийская канонада все нарастает. По громаде рейхстага, кажется, проходят последние смертельные судороги. Но гитлеровцы держатся, остервенело защищают подступы к нему. Орудия, пулеметы, автоматы, гранаты — все пустили в ход. Огонь из всех домов, из каждого подвала, с каждого чердака и крыши. Свист. Вой. Грохот, Смерть подкарауливает бойцов на каждом шагу.

Потери артиллеристов весьма ощутимы. У одного орудия убит его командир, у другого — ранены наводчик и заряжающий. Еще у одного выведен из строя весь расчет. И Павел Николаевич, низко пригибаясь к земле, появляется то тут, то там. Он успевает везде. Артиллерия не должна, не может, не имеет права молчать.

За затопленным водою рвом, что вспорол из конца в конец площадь, стояла бетонная будка. В нее проскользнул гитлеровец, вооруженный фаустпатроном. В тот же миг Ширяев крикнул хлопотавшему возле противотанковой пушки Толкачеву:

— Капитан, видите? Уничтожить!

А еще через минуту командующий артиллерией был уже возле гаубицы. Здесь только что тяжело ранило ее командира. И наверное, из того вон пулемета, что строчит и строчит с крыши рейхстага.

— Слушай мою команду!..

Голос Ширяева тверд, властен. Ствол гаубицы медленно поднимается вверх.

Выстрел — и сразу разрыв. Там, где секунду назад вел огонь пулеметчик. И он умолк. А Ширяев уже в другом месте. Снова и снова бросает коротко, повелительно:

— Огонь! Огонь!

Нет, он не новичок на войне. И в артиллерии служит не первый год — почти десять лет. Он отлично знает разрушительную силу снаряда, точно выпущенного по неприятелю. Тем более здесь, где огонь ведется прямой наводкой, где все совершается на виду. Каждый залп, а порой и единственный выстрел, например тяжелой гаубицы, — это новая брешь в каменной стене, это еще несколько убитых и раненых гитлеровцев.

Целых полчаса, не умолкая ни на секунду, гремела канонада. То там, то тут вздымались черные фонтаны. В воздухе роился раскаленный металл, летели каменные глыбы. Спрессованный дым обволок город, солнечный день походил на вечерние сумерки.

Тридцать долгих минут безраздельно властвовала артиллерия. Едва она смолкла, над Берлином прокатилось повторенное многократным эхом:

— Ура! Ура! Ура!..

Немало атак довелось видеть Ширяеву, во многих участвовал сам, но такой припомнить не мог. Это был вихрь, это был смерч. Наступательный порыв оказался таким, что даже артиллеристы, стоявшие на прямой наводке, не удержались. Оставив у орудий лишь половину расчетов, бросились на штурм вместе с пехотинцами.