Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 35)
И страстно призывал своих соотечественников к возмездию, веря в их силу, в их оружие:
Двор тюрьмы, обнесенный крепостной стеной, был буквально нашпигован вражескими войсками. Их поддерживали выпущенные на волю уголовники. Но советские артиллеристы уже подтянули орудия. Вступили в дело минометы. Через канал начали переправляться танки.
Тюрьма пала. Среди освобожденных — не только советские люди. Здесь томились антифашисты всех стран Западной Европы — поляки и венгры, чехи и болгары, югославы и французы, бельгийцы и англичане. Здесь же немецкие революционеры. Теперь у этих людей, физически изнуренных и изломанных, но по-прежнему сильных духом, была единственная просьба, с которой они обращались к освободителям:
— Дайте оружие! Позвольте сражаться вместе с вами!
С такой просьбой, по слогам выговаривая русские слова, обратился к Ширяеву недавний узник — венгр. Подполковник мягко ответил:
— Не обижайтесь, папаша. Вам надо окрепнуть, набраться сил…
И не удивился, когда ему сказали, что «папаша» моложе его на три года. Он уже по Майданеку знал: в фашистских застенках девушки становятся сгорбленными старухами, юноши — древними стариками. На это они, фашисты, непревзойденные мастера.
За Моабитской тюрьмой тянулись жилые кварталы. В одном из них Ширяев увидел: из полуразрушенного подвала вылез мальчуган лет шести, заковылял на худеньких ножках к убитой посередине улицы оскаленной лошади. Недалеко били пушки, воздух то и дело прорезали пулеметные очереди, над домами клубился дым, а он, не обращая ни на что внимания, пытался огромным кухонным ножом отрезать кусок конины. Малыш так был поглощен своим делом, что не заметил подошедшего советского офицера, а когда тот подал голос, поспешно бросил нож, вытянул ручонки по швам.
Ширяев молча взял мальчугана за плечи, заглянул в лицо. Тонкий бескровный рот малыша был плотно сжат, серые глаза смотрели не по-детски холодно, зверовато. И Ширяев сразу вспомнил другие глаза — глаза белорусского мальчика, повешенного на раките у торфяного озерца. Были они у него синие-синие. И в них навеки застыла нечеловеческая боль… Эта боль пронзительно вошла тогда в Ширяева. И вот уже почти четыре года он носил ее в себе…
Тяжело распрямился Ширяев, словно поднял непосильную тяжесть, и, не выпуская из своей руки ладошки мальчугана, повел его во двор, где надежно укрылась от обстрела полевая кухня. Еще издали спросил повара:
— Курбангалиев, ужин готов?
— Так точно, товарищ подполковник!
— Тогда накорми-ка вот этого гражданина, — кивнул на малыша Ширяев.
Солдат наложил полный котелок наваристой пшенной каши со свиной тушенкой, вытащил из-за голенища сапога ложку. Мальчик посмотрел на Ширяева, перевел глаза на повара, по их добрым улыбкам понял, что они не шутят. Обжигаясь, стал жадно глотать кашу…
Ширяев опустил голову. Мысленно перенесся в бесконечно далекое отсюда Ковылкино. Как-то там его Вовка? Он почти ровесник этому малышу — родился в самом начале войны. Да и есть, быть может, хочет не меньше. Правда, жена ни разу не пожаловалась на трудности. Но он и без того знает, как туго им приходится.
— Товарищ подполковник, товарищ подполковник, — услышал Ширяев взволнованный голос Курбангалиева.
Ширяев поднял голову и удивленно присвистнул. Пока он предавался размышлениям, у кухни выстроилась длинная очередь ребятишек. Оказывается, когда Ширяев вел мальчугана, из укрытий за ним с ужасом наблюдали десятки детских глаз. Расстреляет или повесит? Ведь и доктор Геббельс, и сам фюрер сотни раз предупреждали по радио: советские солдаты будут убивать всех немцев подряд… А все обернулось иначе. Русские не только не тронули Ганса, но и кормят чем-то вкусным-вкусным, от запаха даже голова кружится… Не сговариваясь, малыши дружно потянулись к советской кухне. Кто с тарелкой, кто с миской, кто с кружкой.
— Ну, брат, дела-а… — протянул Ширяев и выразительно посмотрел на повара: — Что будем делать?
А тот сам ждал ответа.
Выручили бойцы, пришедшие за ужином. В один голос стали упрашивать накормить голодных детишек. А они, бойцы, до завтра потерпят. К тому же, по всему видать, как и в минувшие дни, бой придется вести и ночью.
— А натощак, товарищ подполковник, — пробасил один из артиллеристов (про таких говорят: косая сажень в плечах), — и драться легче.
— Злее будем, — добавил другой.
Третий под веселое оживление товарищей подытожил:
— И выходит, товарищ подполковник, без ужина бить фашистов нам сподручнее…
Бойцы не ошиблись: на некоторое время утихший было бой к вечеру разгорелся с новой силой. Словно захлебываясь от собственной ярости, строчили автоматы. Били пушки, минометы. Улицы содрогались от разрывов гранат, от гула и скрежета танков.
Переходя от дома к дому, за ночь наши воины заняли еще несколько кварталов. Потом на помощь наземным войскам пришла авиация. 25 апреля в воздух поднялось более двух тысяч самолетов. Сотни и сотни тонн бомб обрушились на гитлеровцев. Их оборонительные сооружения разваливались на глазах.
Спустя три дня войска 79-го стрелкового корпуса по набережной Фридрихс-уфер вышли на северо-западный берег Шпрее. Это уже рядом с центральным районом города. Там, за рекой, находились правительственные здания. Теперь недалеко было и до имперской канцелярии, в бункерах которой сидел Гитлер вместе со своими приближенными.
МАРШАЛ ПРИКАЗАЛ
Особую ожесточенность проявили гитлеровцы при обороне центрального сектора Берлина… В системе обороны центрального сектора выделялись массивные здания рейхстага и министерства внутренних дел, превращенные в мощные узлы сопротивления.
Командир 79-го стрелкового корпуса генерал-майор Переверткин и командующий артиллерией 171-й дивизии подполковник Ширяев остановились перед дверью, за которой их ждал командующий фронтом. Оба заметно волновались. Но вот, расправив плечи, генерал решительно взялся за бронзовую ручку двери:
— Пошли!
Они очутились в очень просторном помещении, посередине которого стоял огромный стол с расстеленной на нем картой Берлина. За этим столом, подперев голову руками, сидел Жуков. Он о чем-то так задумался, что, казалось, не сразу расслышал гулко прокатившийся по кабинету голос Переверткина:
— Товарищ Маршал Советского Союза!..
Жуков оторвал от карты глаза, провел крепкими ладонями по усталому лицу и, выслушав доклад, круто повернулся к Ширяеву, вытянувшемуся в струнку. Смерил его с ног до головы цепким, пронизывающим взглядом, словно взвешивая про себя: а не слишком ли молод для той задачи?
Генерал Переверткин тоже посмотрел на Ширяева. Чисто выбрит, в тщательно отутюженном обмундировании, стройный и подтянутый, он действительно выглядел почти юношей. Но командир корпуса хорошо знал своего подчиненного, знал, что ему уже тридцать лет, что за его плечами Великая Отечественная война с первых ее минут. Все это и сказал он командующему фронтом. А для вящей убедительности добавил:
— Больше того, товарищ маршал, он — участник боев с белофиннами, так что опыт накопил солидный. А кроме опыта — смелость, решительность, командирская сметка…
— Так, — Жуков откинулся к спинке кресла. По-прежнему не отрывая от Ширяева пристально-изучающих глаз, с чуть заметным раздражением сказал: — Подойдите, подполковник, ближе, не кричать же мне. Так. Вызвал я вас вот по какому поводу… — Нацелился остро заточенным карандашом на густо заштрихованную точку на карте. — Видите? Мы подходим к самому центру Берлина. Сейчас там главное немецкое командование во главе с Гитлером. И он, и его генералы утверждают: правительственными зданиями, и прежде всего рейхстагом, нам не овладеть. Они-де превратили этот самый рейхстаг в неприступную крепость. — Откинув в сторону карандаш, Жуков положил руку на стол и в задумчивости выбил пальцами незнакомую Ширяеву мелодию. — Ну, это их право — утверждать. Однако не считаться с укреплениями этого паучьего гнезда нельзя. Конечно же, оно замуровано в броню, в железобетон. Поэтому к штурму необходимо подготовиться заранее. Надо использовать всю мощь нашего оружия с наибольшей эффективностью и взять рейхстаг в кратчайший срок! Основная тяжесть боя несомненно ляжет на штурмовые группы и штурмовые отряды, составленные из всех родов войск. Но и вы, артиллеристы, будете играть не последнюю скрипку. Так, что ли?
— Так точно, товарищ маршал!
— Тогда слушаю ваши соображения, как командующего артиллерией. Не спешите, подумайте.
В первые минуты встречи с командующим фронтом Ширяев держался весьма скованно. Ему доводилось слышать, что, насколько Жуков добр и мягок к солдатам, настолько строг, а порою суров к командирам и начальникам. Естественно, это не могло не сказаться на настроении и поведении Ширяева. Но едва речь зашла о деле, напряжение спало, он почувствовал себя непринужденнее, увереннее.
— Считаю, товарищ маршал, навесной огонь, который мы вели ранее по менее прочным укреплениям, по рейхстагу будет малоэффективен.
Жуков вопросительно вскинул бровь.
— Конкретнее.
— По моему мнению, надо орудия выдвинуть на прямую наводку.