Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 34)

Маркевич радостно и возбужденно воскликнул:

— То так, товарищ подполковник, як бога кохам[8], так!

…У минометчиков Ширяев пробыл чуть больше часа. Возвращаясь на свой НП, не утерпел, снова завернул к польским артиллеристам: посмотреть, как у них идут дела. И искренне обрадовался, что все в порядке. Орудие уже установлено возле окна на четвертом этаже. Жолнежи подняли его по изуродованной лестнице на канатах, свитых из бельевых веревок, занавесок, простыней, собранных в соседних домах. Таким же способом отправлялись наверх и боеприпасы.

Среди артиллеристов, что, сидя на корточках, обвязывали канатом ящик со снарядами, был капрал Пемпковский.

— Станислав, пожондок?

Пемпковский повернул голову, торжествующе приподнял большой палец:

— Досконале, пане пулковнику!

От первого выстрела гаубицы по зданию пошел такой гул, что почудилось, оно сейчас же развалится. Однако и здание держалось, и артиллеристы продолжали огонь. После нескольких снарядов, выпущенных по фаустникам, а также по самой баррикаде, со двора П-образного дома вырвались тридцатьчетверки и, высекая из булыжников искры, рванулись вперед.

ДОМ ЗА ДОМОМ…

25 апреля советские войска завершили окружение берлинской группировки противника. В 12 часов дня в Кетцине — одном из районов столицы немецко-фашистской Германии — соединились войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов.

Наступали последние дни войны.

Вместо того чтобы прекратить бессмысленное сопротивление и тем самым сохранить тысячи человеческих жизней, гитлеровское командование, пытаясь оттянуть неизбежную катастрофу, лихорадочно напрягало последние силы. Оно разделило Берлин на восемь секторов обороны. Кроме них имелся особый, девятый, охватывавший центр города, где размещались правительственные учреждения. Для его защиты были стянуты многочисленные эсэсовские войска. Возглавил их Монке — начальник личной охраны Гитлера. Улицы и площади, переулки и жилые дома, каналы и мосты были превращены в составные элементы общей обороны Берлина.

Спешно формировались дивизии фольксштурма (народного ополчения). Вооружалось все мужское население в возрасте до шестидесяти лет. Почти каждый был обучен стрельбе фаустпатронами. Бои проходили не только на улицах, но и под землей, в коридорах, на чердаках. Бывало так, что уже после занятия квартала наших бойцов вдруг обстреливали в спину. Фашистские снайперы, фаустники забирались на крыши, прятались за высокими карнизами и оттуда вели огонь. Пришлось тщательно исследовать каждое завоеванное здание: не притаились ли в каком-нибудь темном уголке гитлеровцы? И нередко обнаруживали их. Уничтожали автоматными очередями, гранатами. Если же неприятеля нельзя было взять ни пулей, ни гранатой, его выкуривали бутылками с горючей смесью. Но иногда бывало так: дом полностью очищен, час-другой безмолвствует, а затем опять оживает — тивкают пули, рвутся фаустпатроны. Это означало: немцы воспользовались подземными ходами, которыми были связаны между собой не только казематы, бомбоубежища, станции метро, но и многие жилые и служебные помещения. Так именно случилось со старинным особняком, неподалеку от П-образного здания, на четвертый этаж которого по совету Ширяева польские артиллеристы затаскивали гаубицу.

После того как, разрушив баррикаду, поляки спустили орудие снова вниз, миновали сутки, войска успели за это время продвинуться еще на несколько кварталов вперед, и на Гверигештрассе установилась тишина. А потом ее вспороли автоматные очереди. «Опять, видно, пробрались к нам в тыл», — подумал Ширяев.

Он возвращался от командира дивизии на свой наблюдательный пункт, который следовало перенести на новое место, поэтому спешил. Но, слегка обеспокоенный стрельбой, пошел на нее. Выйдя уже знакомыми дворами к П-образному зданию, увидел молодого польского сержанта с двумя пожилыми солдатами. Скрываясь за опрокинутым большим фургоном, солдаты внимательно следили за особняком на противоположной стороне улицы, а сержант — за примыкавшим к нему зданием, стены которого лизали огненные языки. Поляки не только наблюдали за домами, но и к чему-то напряженно прислушивались. Эта настороженность и заставила Ширяева задержаться. Он тоже стал наблюдать, напряг слух, однако, кроме жадного урчания огня, ничего уловить не мог. И вдруг со второго или с третьего этажа горящего здания донесся плач. В тот же миг сержант выскочил из своей засады, стремительно пересек улицу, нырнул в подъезд, из которого, словно из пасти сказочного Змея Горыныча, вырывались клубы дыма.

Показался сержант с белокурой девочкой лет двух на руках. Она настолько была перепугана и так наглоталась дыма, что плакать уже не могла, лишь судорожно открывала и закрывала измазанный сажей ротик. Прижимая ее к себе, чтобы защитить от пуль и осколков своим телом, сержант сделал шаг вперед и тут же поспешно отступил к курящемуся подъезду.

Ширяеву стало все ясно: фашисты откуда-то ведут огонь. Он быстро пробрался к полякам, присел на корточки.

— Где? Где, спрашиваю, фашисты засели? Германы, германы где?

Солдат, что был к Ширяеву ближе, приподнялся, осторожно выглянул из-за колеса фургона, показал на особняк:

— Тшете пентро, пане пулковнику. Друге окне од лева…

«Ага, понятно. Третий, а по-нашему, выходит, четвертый этаж (первый у поляков — партер, счет ведут, начиная со второго), второе окно слева…» Ширяев вынул пистолет из кобуры и огорченно передернул плечами: едва ли достанешь на таком расстоянии. Тем не менее загнал патрон в канал ствола, курок оставил взведенным. Однако противник ничем не выдавал себя. Быть может, он перебрался на другое место, покинул облюбованное было им здание? Да и вообще, был ли он в нем? Возможно, товарищам жолнежам лишь показалось? Солдаты горячо и дружно возразили: нет-нет, гитлеровец был. Когда они первый раз услышали крик ребенка и, не подозревая об опасности, пошли на этот крик, их обстреляли из автомата. И именно из того вон окна. Правда, как следует рассмотреть германа не удалось, но ударить по нему все-таки успели. И пожалуй, ранили, потому что с тех пор молчит.

Было похоже, что так оно и есть: сержант постоял несколько минут, затем побежал. По нему не стреляли. Он уже достиг середины улицы, собирался юркнуть за опрокинутый фургон, когда полоснула автоматная очередь. Стрелял фашист не из окна четвертого этажа, а с крыши, высунувшись из-за дымовой трубы. Снова скрыться за нее он не успел: опередил ответный огонь поляков и Ширяева. Грохоча по ребристой черепице, гитлеровец покатился вниз и глухо ударился о тротуар.

Произошло все это очень быстро, и Ширяев не сразу сообразил, что сержант ранен. Понял, лишь когда увидел, что тот одной рукой держит девочку, другую прижимает к голове, а между его пальцев сочится кровь.

— Задело, сержант?

— Слегка, товарищ подполковник. Вот ее, гад, чуток не порешил. Ее! — гневно повторил он, глянув на девочку, мертвенно-бледным личиком уткнувшуюся в его грудь. — Ах, гад! Ну же, гад!

Ширяева нисколько не удивило, что сержант — курносый, скуластый, с твердым подбородком — ответил, по-волжски окая. Вот уже почти год воюя рядом, он знал, что в молодом Войске Польском вместе с советскими офицерами иногда служат и младшие командиры. И будь у Ширяева свободное время, непременно познакомился бы с сержантом: не земляк ли? Но надо было перенести НП на новое место. И как можно быстрее. Воины дивизии вплотную придвинулись к Фербиндунгс-каналу. Преграда серьезная. Без поддержки артиллерии пехоте ее вряд ли преодолеть.

Подобно другим каналам, прорезавшим город, Фербиндунгс-канал гитлеровцы укрепили по всем правилам военного искусства и уверовали в его неприступность. Пленный гитлеровец, коверкая русские слова, истерично вопил:

— Вам не брайт каналь! Никогда нет форсировайт! Найн! Найн! Найн!

— Ну-ну, — усмехнулся Ширяев, — посмотрим, насколько крепок ваш орешек, — и дал своим артиллеристам команду открыть огонь.

«Ррах! Ррах! Ррах!» — ударили в противоположный берег снаряды разных калибров. Едва осела поднятая ими пыль, в атаку бросились пехотинцы.

Чтобы свести к минимуму потери, это сравнительно неширокое, но трудное водное препятствие форсировали под прикрытием дымовой завесы. Гитлеровцы ожесточенно сопротивлялись. Рухнул боец, прошитый пулеметной очередью. Зашатался второй, раненный осколком в грудь. Погиб третий… Но тех, живых, не остановить. Мост через канал полуразрушен. Поэтому бойцы переправлялись кто как мог — по рельсам и трубам, переброшенным через канал, на маленьких плотах и просто вплавь. Достигнув противоположного берега, выскакивали и пускали в ход автоматы, ручные пулеметы, гранаты. Или сходились в рукопашной. Тогда начиналось самое страшное. Ни выстрелов. Ни взрывов. Лишь свистящее дыхание. Да гулкие удары прикладов. Да блеск штыков. И перекошенные в остервенелости лица. И глухой стук падающих тел…

— Ур-р-а-а!.. Ур-р-а-а!..

Гитлеровцы не выдержали, откатились назад. Части 79-го стрелкового корпуса овладели заводским кварталом ниже Малого Тиргартена. Прямо перед собой бойцы увидели зловещее здание Моабитской тюрьмы. Оставшиеся в живых позднее узнают: в числе многих казненных в ней патриотов — татарский поэт Муса Джалиль, посмертно удостоенный звания Героя Советского Союза. Эту тюрьму он называл каменным мешком: