Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 33)

— Урра-а!.. — раскатисто понеслось по стиснутой высокими зданиями улице.

Не отставали от стрелков и артиллеристы. В те завершающие дни войны было обычным, когда личный состав батарей и целых дивизионов со своей материальной частью врывался в боевые порядки гитлеровцев, молол его живую силу, технику. Нередко случалось, что вступали в рукопашные схватки. И тогда в ход шли штыки и приклады, ножи и саперные лопаты. Если ничего такого не оказывалось, тянулись руками к горлу врага, давили, били, душили…

На этот раз до рукопашной дело не дошло. Оставляя на усыпанной битым кирпичом и стеклом улице тела убитых, уцелевшие фашисты отодвинулись в глубь города. Еще полквартала объятого огнем Берлина оказалось в руках советских воинов.

Бойцы, укрывшись за прочными стенами домов, готовились к очередной атаке, которая, знали, долго себя ждать не заставит. Набивали диски автоматов патронами, подвешивали к ремням гранаты, перевязывали раны, тщательно скрываемые (если, конечно, они были терпимы) от дотошных медиков.

Ширяеву тоже пришлось доставать бинт из индивидуального пакета. Ранило его в ногу. Пуля повредила лишь ткань, кость не задела. Словом, рана не из опасных. Но ощущение было такое, будто ударило его под самое сердце. Во всяком случае, боль шла от него, от сердца, а не от раны…

В темном сыром подвале дома, облюбованном Ширяевым под НП, оказалась каморка, дверь в которую была надежно укрыта прислоненным к ней старым платяным шкафом. Пожалуй, никто из бойцов о существовании тайника и не узнал бы, если б не протяжный стон в тот самый момент, когда мимо, подсвечивая себе фонариком, пробирался Ширяев. Отодвинув плечом шкаф, он вошел в каморку, куда через одинокое оконце на уровне тротуара пробивалась полоса дневного света. У заплесневелой стены, на высокой деревянной кровати с резными спинками, лежал обросший рыжей щетиной мужчина. Был он в нательном белье с высохшими пятнами крови, ноги прикрыты офицерской шинелью.

Первым побуждением Ширяева было выйти вон. Не потому только, что от мужчины шел тошнотворный запах. В чертах его продолговатого, сухого, с ввалившимися щеками лица, хотя и измученного болью, было что-то звериное. Такие вот сгоняли советских людей в бани или сараи и сжигали живыми. Такие вот на глазах матерей насиловали их малолетних дочурок, топили печи книгами Сервантеса, Толстого, Гейне, устраивали в церквах конюшни — для них не было ничего святого.

«Что заслужил, то и получай. Подыхай, как крыса», — мелькнула первая мысль. Ширяев повернулся к двери, но через два-три шага остановился — услышал почти детское всхлипывание, похожее на стон. Досадуя и злясь на себя, подошел к кровати. Нет, он не ошибся. Весь вид гитлеровца говорил: не из рядовых. Наверняка старший офицер, а возможно, и генерал. Вдоволь, видно, позверствовал в России или Польше, Чехословакии, Франции… Но стон его, стон! Тонюсенький, жалобный. Так может стонать лишь очень и очень страдающий человек.

Брезгливо морщась, Ширяев положил ладонь на огненный лоб раненого. Веки его дрогнули, запекшиеся губы приоткрылись.

У изголовья кровати на цементном полу стояли жестяной чайник и белая эмалированная кружка. Ширяев нагнулся, звонко забулькала вода. И тут же скрипнула кровать. Инстинктивно почувствовав опасность, Ширяев мгновенно выпрямился, увидел поднимающийся к его груди черный зрачок парабеллума, коротко ударил по нему.

Каморку потряс выстрел. Это Ширяев слышал. И как пистолет, подпрыгивая, покатился по гулкому полу, тоже слышал. Но вот что пуля задела ногу, не догадывался. Боль была в другом месте — под сердцем. От бешеной злости, от удушающей ненависти. Снова прорезались несколько сгладившиеся было за последнее время морщинки у губ, вспыхнули в потемневших глазах холодные синеватые огоньки.

По винтовой металлической лестнице Ширяев успел подняться на первый этаж, когда его догнал Семенов, обследовавший другой конец подвала. Встревоженный, испуганный.

— Товарищ подполковник! Товарищ подполковник!..

— А? — не сразу узнал любимого разведчика Ширяев. — Ты, Петро? Вот и добре. Скажи санинструктору: там, внизу, фриц. Кажется, горячка у него…

Туго перетянув рану, Ширяев прошелся туда-сюда перед капитаном Плотниковым. Тот, вполголоса напевая про казаков, которые «спидманулы Галю», разбирал за большим столом захваченные документы.

— Посмотри, не заметно?

По обыкновению уйдя с головой в работу, Плотников не сразу понял, чего от него хочет начальник. А когда понял, заверил: и мать родная не догадается о ранении ее Павлуши…

Ширяев не очень-то поверил такому заверению — сам видел, что легонько прихрамывает. Однако приободрился и отправился к минометчикам 380-го стрелкового полка, чтобы на месте проверить, как они ведут огонь в очень трудных уличных боях.

Пробирался дворами, переулочками, через хаотическое нагромождение каменных глыб, железобетонных балок, обгорелых бревен. И тут же — мешки с песком, пивные бочки, книжные шкафы, мягкие кресла, металлические кровати. Все, что только попадало на глаза и под руку гитлеровцам, они сволакивали в баррикады.

Одну такую баррикаду Ширяев увидел, когда выбрался на широкую Гверигештрассе. Перед баррикадой, перерезавшей улицу, догорали две тридцатьчетверки. У одной была разорвана левая гусеница, у другой — сбита башня.

А затем Ширяев увидел еще несколько танков, неповрежденных. Рокоча работающими на пониженных оборотах двигателями, они сосредоточились во дворе огромного здания, выстроенного в виде буквы «П». Броню машин обволакивал сизоватый дымок. Думалось, вот-вот раздастся команда, и тридцатьчетверки с победным грохотом устремятся на баррикаду. Но команды такой не последовало, и Ширяев догадался почему: в домах за баррикадой засели фаустники.

Ширяев подошел к танкистам, поинтересовался:

— Что же вы, друзья, решили?

— Там вон польские артиллеристы, — показали танкисты на семиэтажное здание на противоположной стороне улицы. — Говорят, подождите, сейчас что-нибудь придумаем, заткнем рот фаустникам.

Здание находилось как раз в том направлении, куда пробирался Ширяев к минометчикам. Но если бы ему пришлось сделать даже крюк, все равно заглянул бы к польским артиллеристам. Интересно было посмотреть, что предпримут друзья-союзники, как решат в общем-то нелегкую задачу. Короче, заговорило профессиональное любопытство. Быть может, увидит нечто такое, что не худо перенять и применить в своей дивизии. А возможно, наоборот, сам что-либо подскажет, посоветует…

В узком, темном, похожем на глубокий колодец дворе семиэтажного здания стояла 122-миллиметровая гаубица. Возле нее группа возбужденных — отрывистые голоса, энергичная жестикуляция — польских артиллеристов, и среди них старый знакомый — капрал Пемпковский. Он первым и заметил Ширяева, что-то быстро сказал сослуживцам. От группы отделился худощавый офицер среднего роста и негромко представился:

— Командир батареи капитан Маркевич.

Ширяев ответил на приветствие солдат, дружески кивнул Пемпковскому, пожал руку Маркевичу.

— Это вы, капитан, обещали поддержку нашим танкистам?

— Так ест, так ест. Очень хотим помочь, товарищ подполковник. Сами вызвались. Да только… — Маркевич грустно причмокнул губами. — Сначала намеревались выкатить пушку на забаррикадированную германом улицу. Но оказалось, выхода с этого двора туда нет. Тогда решили пробить стену здания, а она во-о, — развел руки в стороны, — метровая, разразил бы ее перун! Теперь прикидываем: что делать?

— Понятно. — После минутного молчания Ширяев предложил: — Как говорят мои земляки, давайте покумекаем вместе. — Поинтересовался: — Давно воюете, капитан?

— От самого Буга!

— Совсем хорошо. Мне тоже довелось… Так неужто ничего не придумаем? А ну-ка, посмотрим…

Ширяев пошел по двору, капитан за ним.

Советским артиллеристам уже приходилось вести огонь в аналогичных условиях — стесненных, ограниченных. И как порой бывало ни трудно, они успешно справлялись с поставленной задачей. Ширяев и сейчас не сомневался: выход найдет. Приложив к глазам козырьком руку, заглядывал в окна покинутого жильцами дома, что-то выискивал в подъездах. Наконец в одном из них остановился около изуродованной лестницы. Подергал металлические перила — держатся прочно. Запрокинув голову, проследил, до самого ли верха тянется лестница, не разрушена ли на каком-нибудь этаже. Вроде бы нет. А это как раз то, что нужно. Спросил у Маркевича:

— Приняли, капитан, решение? Или еще нет?

Тот ответил: придется пробивать стену, иного выхода он не видит, хотя, конечно, выход не из лучших. Пока сокрушишь такую каменную толщу…

— Много уйдет времени, — продолжил мысль капитана Ширяев, — ко всему стук сразу насторожит фашистов. Надо бесшумно, незаметно. Надеюсь, понимаете?

— Еще бы, товарищ подполковник, но как?

— Наши артиллеристы, капитан, вот по таким лестницам затаскивают пушки на верхние этажи. Правда, не гаубицы, а сорокапятимиллиметровые. И, сами догадываетесь, силами не одних лишь расчетов…

Повеселевший Маркевич приложил руку к конфедератке:

— Большое-пребольшое спасибо, товарищ подполковник! Прямо выручили! Без вашей помощи…

— Какие могут быть счеты, капитан? Я — вашим артиллеристам, ваши артиллеристы — нашим танкистам… — Ширяев засмеялся. — Видите, какая замкнутая цепь получается? Теперь мы, русские и поляки, — вот! — Он соединил пальцы обеих рук и стиснул их в один кулак.