Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 32)
— Эгей!
Не с дороги, а из леса глухо и негромко откликнулся Ануфриев:
— Здесь, комдив…
Ширяев нашел его на крохотной поляне. Стоял на коленях перед неестественно вытянувшимся на траве товарищем. Не сам пришел и лег — Ануфриев принес и положил. Уже мертвого.
— Как же так, брат, как же?..
Первым гранату бросил Ануфриев. Упала лучше не надо — под передние колеса машины, но, на беду, не разорвалась. Граната же его товарища немного не долетела. Полоснули из автоматов. Водителя уложили сразу, а пассажиры уцелели, отстреливаясь, кинулись к лесу. Отбивались до последнего. От последнего и пал боец.
Похоронили его между двух берез. Склонившись над свежим холмиком, стояли молча. Потом Ширяев глухо сказал:
— Прощай, товарищ. Дорогой ценой, страшно дорогой заплатят за тебя фашисты. Прощай…
Обращался Ширяев к одному, а думал и о других, о тех, кого потерял в этих нескончаемых лесах и непроходимых болотах. От самого Гродно тянутся могилы его боевых друзей. Еще недавно плотный, мускулистый, румяный, он похудел, осунулся, возле губ прорезались морщины. Но больше всего изменились глаза. В глубине зрачков зажглись и уже не меркли холодные синеватые огоньки, и тот, кто видел их, понимал, какая непреоборимая ненависть сжигает этого человека, как мало хорошего сулит оккупантам встреча с ним.
Видимо, вот эти острые, как бритва, синеватые огоньки и заставили офицера-кадровика, с которым вскоре после выхода из окружения состоялась продолжительная беседа (Ширяев назначался начальником штаба вновь формируемого полка), сказать:
— Вижу, капитан, вы сполна познали, кто такие фашисты. И как воевать, учить вас не надо. — Безымянным пальцем кадровик поправил металлическую дужку очков с выпуклыми стеклами, за которыми теплились добрые, умные глаза. — Только помните: вы русский, вы советский. Бейте жестоко, но не будьте жестоки.
На шее Ширяева вздулись вены, взгляд потемнел.
— Не беспокойтесь, я не буду вешать их детей. Не буду насиловать девочек. И стариков, старух давить танками, сжигать живыми в запертых домах тоже не буду. Но, но… — Его душил гнев, слова застряли в горле…
Пройдя полсотни шагов, Ширяев с Толкачевым остановились возле группы бойцов, облюбовавших после трудного боя разметанный стог сена. Кто лежал, блаженно вытянувшись во весь рост, кто сидел, обхватив руками колени. А один русоволосый сержант, с нежным, как у девушки, лицом, стоял на коленях и задумчиво теребил в зубах сухую былинку. Он-то и заметил первым офицеров и, проворно вскочив, хотел заставить сделать то же самое сослуживцев. Ширяев опередил его:
— Вольно, вольно, хлопцы. Отдыхайте. О чем речь, если не секрет?
— Да вот, товарищ подполковник, прикидываем, как теперь поведет себя фриц, когда получил по зубам.
— И как же у вас получается?
— Думаем, покатится.
— Покатится? — вступил в разговор Толкачев. — Но сами же видите: ни одну позицию, ни одну полосу, ни даже вот этот паршивый хуторишко фашисты без боя не отдают.
И тут заговорили все сразу:
— А чего нам хуторишко, товарищ капитан? Даешь Берлин!
— В придачу с Гитлером!
— Эк замахнулся! А Геббельса еще не хочешь? До него, чай, до Гитлера-то, мно-ого охочих…
— И ты тоже, Фесюк?
— А что я, рыжий? Я бы ему, сукину сыну…
— Фесюк, не погань собак!
Слушал Ширяев бойцов и, посмеиваясь про себя, радовался. Отличное настроение у ребят! С таким настроением воевать можно. И столице фашистской Германии уже никуда не деться — откроет ворота. И Гитлеру не отвертеться — перед всеми народами ответ держать будет. И с его приспешников спросят, без скидки спросят. И никакие потуги их уже не спасут…
А потуги, чтобы как-то придержать, смягчить надвигающуюся катастрофу, гитлеровское командование предпринимало отчаянные. Понимая, что все равно не устоять, решило: пусть Берлином и всеми центральными областями Германии овладеют американцы с англичанами, а не Красная Армия. И, не колеблясь, открыло центральный участок своего западного фронта, что позволило 1-й и 9-й американским армиям почти беспрепятственно двигаться к Берлину. В то же самое время военная верхушка третьего рейха прилагала колоссальные усилия для укрепления восточного фронта. Уже с февраля 1945 года вдоль западных берегов Одера и Нейсе полным ходом шло строительство оборонительных рубежей. В огромном количестве стягивалась сюда живая сила, боевая техника.
Но теперь ничто уже не могло остановить советские войска. Они значительно превосходили противника по численности, неудержимым и всесокрушающим был их наступательный порыв.
ДЕНЬ, КОТОРЫЙ ЗАБЫТЬ НЕЛЬЗЯ
К исходу 16 апреля войска 1-го Белорусского фронта, прорвав главную полосу обороны противника, продвинулись в глубину от трех до восьми километров. За четыре дни наступления ударная группировка прошла 30 километров в полосе шириной до 70…
Может показаться: для четырехдневного наступления не так и много. Но ведь все пространство от Одера до Берлина было превращено фашистами, по сути дела, в сплошную крепость. Частые линии траншей и отсеченных позиций прикрывались бесконечными рядами проволочных заграждений. Дороги были забаррикадированы, железнодорожные насыпи приспособлены под танконепроходимые рубежи, каждая усадьба подготовлена к длительному сопротивлению. Лесные массивы сплошь усеяны искусственными завалами, минами. Плюс ко всему этому непрерывная цепь озер, соединенных между собой каналами.
Гитлер неоднократно заявлял: русские никогда не войдут в Берлин. Сражение за него немецкое верховное командование рассматривало как решающую битву на восточном фронте. И неудивительно, что всего за два дня до прорыва советскими частями главной полосы обороны противника, 14 апреля, обращаясь к своим войскам с воззванием, фюрер писал:
«Мы предвидели этот удар и противопоставили ему сильный фронт. Противника встречает колоссальная сила артиллерии. Наши потери в пехоте пополняются бесчисленным количеством новых соединений, сводных формирований и частями фольксштурма, которые укрепляют фронт. Берлин останется немецким…»
Что правда, то правда: на защиту столицы вермахта фашисты бросили всех, кого только можно было бросить. Не помогло. Ломая исступленное сопротивление, войска 1-го Белорусского фронта ворвались в северную часть и на окраины Берлина с северо-востока.
Это историческое событие произошло 21 апреля 1945 года. День, который не забудется никогда!
Бойцы ликовали. Обнимались. Поздравляли друг друга. И конечно же, каждый обращался мысленно к своей сторонке. Для кого-то она — большой промышленный город с гигантскими трубами фабрик и заводов, театрами, институтами, трамвайными и троллейбусными линиями. Для другого — крошечный аул, будто ласточкино гнездо, прилепившийся высоко-высоко в горах. Для третьих — приютившееся в первозданной тайге селение. И Ширяев тоже мысленно был в своем родном Ковылкине, мимо которого, ласково журча, бежит-течет веселая Мокша. И он думал о том самом, о чем думали в тот день его товарищи по оружию. Далеко-далеко их родимые края. Разными дорогами шли они оттуда — бывшие куйбышевские машиностроители, труженики чайных плантаций Грузии, сибирские охотники… Но конечный пункт у всех был один — Берлин. И свершилось! Они здесь, на его улицах!
— Вот так-то, брат, — говорил Ширяев Ворожейкину, который вылил на своего начальника уже полведра воды, а тот все никак не мог смыть с лица пороховую гарь — въелась в кожу. — Пройдет много-много лет, может, двадцать пять — тридцать, может, еще больше, а ты все будешь помнить сегодняшний день. Сядешь на крылечке у своего рузаевского пятистенника и начнешь рассказывать внукам и правнукам…
— Это уж как пить дать, — подхватил полушутливый тон Ширяева Ворожейкин. — И начну непременно так: был у меня на фронте земляк, Павлом Николаевичем звали. Всю Польшу с ним прошагал, пол-Германии прошел, в самом Берлине вместе оказались. Внучата — несмышленыши ведь — спросят: а как, дедуля, вас вороги пустили? Да… А я им скажу…
Что сказал бы Ворожейкин своим предполагаемым внукам и правнукам, осталось неизвестным. Впоследствии они к этому немножко наивному, но такому милому сердцу разговору не возвращались, а тогда его оборвала очередная контратака гитлеровцев.
— Вот гады! И умыться человеку не дадут. Бегом!
Зная, что старший сержант не отстанет (накануне Ворожейкин был повышен в звании), Ширяев в несколько прыжков пересек широкий двор, выложенный булыжником, без передышки взлетел по расшатанной, натужно скрипящей лестнице на чердак многоэтажного каменного здания. Здесь находился наблюдательный пункт, откуда отлично просматривалась длинная улица, на которой, как выяснила разведка, фашисты сосредоточили особенно много живой силы, боевой техники. Отсюда они пытались нанести удар по нашим войскам, вернуть потерянную часть города.
Сначала из ворот До отвращения мрачного на вид углового дома показался «фердинанд», потом вслед за ним вынырнула малокалиберная автоматическая пушка, торопливо произвела несколько очередей. Открыл огонь и «фердинанд».
Вызов моментально приняла наша гаубица. К ней присоединились два противотанковых орудия. И началась яростная артиллерийская дуэль.
Опрокинутая взрывной волной, первой замолчала автоматическая пушка. Затем прямым попаданием был уничтожен расчет «фердинанда». Бойцы-пехотинцы устремились в атаку.