Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 31)
Миллион двести тридцать шесть тысяч артиллерийских выстрелов только за первый день наступления! Грохот стоял такой, что даже Ширяев, бывалый пушкарь, привыкший вроде бы к любым канонадам, на какое-то время потерял слух. Правда, поначалу не заметил этого, лишь когда пришел к противотанкистам и стал разговаривать с командиром батареи Михаилом Толкачевым, то понял — случилось неладное, и попросил:
— Громче, капитан, громче!
Тот прокричал в самое ухо:
— Чуете, говорю, товарищ подполковник, краской пахнет? Горячо! Стволы орудий раскалились, рукой дотронуться нельзя.
О том, почему командующий артиллерией оказался именно здесь, на огневой позиции батареи, Толкачев не спрашивал. Такой характер у подполковника: в особенно трудные минуты он появляется на самых опасных участках. А разве истребители танков бывают на безопасных? Их место всегда там, где ожидается танковый удар противника. А тот, кто попадал под него, знает, что это такое.
— Выходит, капитан, я не ошибся: жарко у вас?
— Еще как, товарищ подполковник. Словно ошалели фрицы. Прут и прут. Дадим по морде — откатятся, а потом опять…
— Сколько атак отбили?
— Четыре. И еще, думаю, будет. Так что, товарищ подполковник, вы бы поосторожнее…
Смеясь одними глазами, Ширяев сказал:
— Серьезно, капитан? Вот спасибочко! А то ведь мне и невдомек!
В словах, а особенно в их тоне, столько неприкрытой иронии, что Толкачев тоже рассмеялся, замахал руками: ладно, дескать, молчу. В душе-то любил и уважал командующего артиллерией именно за это: координируя действия артиллеристов и минометчиков, организуя их взаимодействие с пехотинцами и танкистами, он терпеть не мог, когда того не требовалось, отсиживаться на наблюдательном пункте. Едва представлялась возможность, мчался на огневые позиции. Здесь, говаривал, не только своими глазами вижу обстановку, но и чувствую бой. Верно, без надобности на рожон не лез, зато когда требовалось — рвался в пекло.
В противотанковой батарее Ширяеву на первый взгляд задерживаться было незачем. Обязанности свои тут артиллеристы изучили отлично, выполняли их безукоризненно, моральной стойкостью обладали надежной. Словом, какого-либо повышенного беспокойства не вызывали, умели постоять в бою не только за себя, но и за тех, кто сражался рядом с ними. Все это Ширяев знал хорошо. Однако было ему известно и другое: в каких-нибудь полутора-двух километрах от района, где толкачевцы заняли огневые позиции, противник сосредоточил довольно крупные силы. Разумеется, неспроста. Наверняка попытается нанести удар. И вот выяснилось: так и есть.
Ширяев связался по рации с гаубичными батареями, сообщил нужные координаты. Но пока там готовили данные для стрельбы, фашисты начали очередную, пятую по счету, атаку. Впереди, из-за косогора, с быстро нарастающим треском моторов вырвались мотоциклисты.
Глуховатый голос Толкачева мгновенно привел подчиненных в движение:
— Ор-рудия — к бою, пулеметчики — огонь!
Грохот. Вой. В уши ударил воздух. Полыхнул разрыв перед головным мотоциклом, и он словно провалился в пустоту. Но на его место, к еще дымящейся воронке, уже выскочил следующий мотоцикл, чтобы почти тут же тоже превратиться в искореженный кусок металла…
Противник открыл ответный огонь из пушек. Выползли скрывавшиеся дотоле в лощине за косогором танки. Будто принюхиваясь, водят туда-сюда стволами, выплевывают синеватые молнии. Между танками мельтешат цепочки пехотинцев. Сверкают касками, что-то орут и строчат, строчат, прижимая к животам автоматы.
«Чив! Чив! Чив!» — сверлят воздух пули.
«Та-та-та-та-та!» — захлебываются пулеметы.
«Пи-и-и-у!» — нарастает стремительно вой мины и резко обрывается: бах! Потом все чаще и уже совсем рядом: «Пи-у! Пи-у! Бах! Бах!..»
Вместо того чтобы схорониться в укрытии, Ширяев вплотную придвинулся к орудиям.
Гитлеровцы продолжали наседать. С потерями не считались. Ожесточились. Или, может, снова пьяные. Больше, правда, не орали. В промежутках между выстрелами и разрывами теперь был слышен лишь один надрывный голос: «Шнель! Шнель!»
И в ответ ему:
— Огонь! Огонь! Огонь!
Ослепительные вспышки. Грохочущие разрывы. Как всегда в подобных случаях — черные столбы земли, клубы едкого дыма.
Вражеская пехота не выдержала, залегла. Атаку танков тоже удалось отбить. Один горел метрах в сорока — пятидесяти от огневой позиции. Еще три чадили подальше. Остальные повернули обратно, снова скрылись в лощине, но, как оказалось, ненадолго. Поддерживаемые самоходками, не прекращая пальбы из пушек и пулеметов, стали опять надвигаться на противотанкистов. А у них уже и снаряды на исходе. И номера в расчетах заметно поредели. Но нет, не дрогнули, не отступили толкачевцы. На помощь подоспели гаубичные батареи. Те самые, что вызвал Ширяев. Перед фашистами поднялась стена смерти. Наткнувшись на нее, многие тут же и полегли. Уцелевшие поспешно откатились. Атаку больше не возобновляли. Силы их иссякли.
К Ширяеву, только что распорядившемуся, чтобы гаубицы прекратили огонь, подошел Толкачев. Он еще не остыл от боя, на измазанном пороховой копотью лице жаркими угольками полыхали глаза. И голос, охрипший от непрерывных команд, возбужденно подрагивал:
— Спасибо, товарищ подполковник!
— Что-о? — Ширяев изумленно уставился на капитана. — Спасибо? Мне? Это что же, новые порядки: не начальник подчиненному, а подчиненный начальнику объявляет благодарность?
Толкачев смутился. Сначала смутился. А затем, когда Ширяев вдруг притянул его к себе и чмокнул в чумазую щеку, и вовсе растерялся.
— Т-товарищ подполковник…
— Милый Миша, это вам спасибо, всем, всей батарее! Сегодня же составьте список отличившихся и без задержки мне. Всех, кто достоин правительственной награды. Ясно?
— Ясно, товарищ подполковник!
— То-то. А то, видишь ли, мне благодарность. Ну, бра-ат…
Ширяев осекся. И буквально в одно мгновение стал неузнаваем. Побагровели, резко выступили скулы, под туго натянутой кожей нервно забились желваки, глаза потемнели. Ничего не понимая, Толкачев проследил за взглядом подполковника. Вон, оказывается, в чем дело. Заряжающий второго орудия ефрейтор Климов, чуть склонив набок перевязанную окровавленным бинтом голову, вел двух пленных гитлеровцев. Один шел сгорбившись, кое-как переставляя подгибающиеся от страха ноги, другой, уже немолодой фельдфебель, твердо уверенный, что их никто не тронет, шагал подчеркнуто небрежно, вразвалку. И откровенно радовался: смерть обошла стороной. А то, что несколько русских артиллеристов убито и тяжело ранено и кто-то, может быть, им, его не беспокоило. Главное, он остался жив. О-о, зер гут!
— Идемте, капитан, — сдавленно проговорил Ширяев. — К вашим орлам идемте.
Толкачев догадался: подполковник боится. Его душит гнев, и он боится, что не выдержит, испачкает руки об этого нахального и надменного фельдфебеля.
Гнев и ненависть пепелили сердце Павла Николаевича с первых минут войны.
…В тот день, когда фашистские полчища хлынули через наши рубежи, артиллерийский дивизион капитана Ширяева располагался под Гродно. Подобно бойцам других частей, находившихся на государственной границе и принявших на себя первые удары врага, подчиненные Ширяева мужество проявили невиданное, стойкость неслыханную. Однако силы оказались слишком неравными. Пришлось артиллеристам и отступать, и пробиваться из окружения сначала в составе соединения, затем не очень-то многочисленной группы, а потом рядом с Ширяевым осталось всего несколько человек. Один из них, раненный в горло, выплюнув сгусток крови, спросил:
— Что будем делать, комдив?
— То же самое, что и до этого: биться! Биться до тех пор, пока дышим!
В сумерки вышли из леса на широкую, хорошо укатанную дорогу. Там, где она круто сворачивала к Неману, из-за которого доносилась приглушенная артиллерийская стрельба, Ширяев решил устроить засаду. Правда, их всего трое — днем, при стычке с гитлеровцами на хуторе у безымянного торфяного озерца, потеряли четверых бойцов. Но какое это имеет значение, что только трое? Они дома, они на родной земле. Тут каждое дерево — их союзник, каждый куст — защитник.
Вдали послышался гул моторов.
— Сколько машин, ребята?
— Две или три, комдив.
— Гранаты! — скомандовал Ширяев.
И запоздало спохватился: гранат-то всего четыре. Хорошо, если действительно идет не больше трех машин. Они быстро приближаются. Уже показались из-за поворота. Две! Обе легковые. Дорогу ощупывают подфарниками: сумерки сгустились.
Головной автомобиль Ширяев пропустил. Вперед выдвинулись раненный в горло младший лейтенант Ануфриев и его напарник. Они и встретят первую легковушку. А когда подошла вторая, Ширяев стремительно выбежал из-за кряжистого дуба и взмахнул рукой. Полыхнул огненный шар, рванул тугой взрыв. Словно ударившись о каменный барьер, машина пронзительно заскрежетала, накренилась и боком сползла в кювет. Ширяев бросил вторую гранату. Для надежности. А впереди почему-то взорвалась только одна граната, зато автоматы строчили вовсю. Но вот они замолкли и стало тихо. Подозрительно тихо. Слышалось лишь легкое потрескивание горевшего автомобиля. Пламя выхватывало из темноты ближние кусты и деревья, но бойцов видно не было.
— Эгей, ребята, где вы?
Никто не ответил.
Предчувствуя недоброе, Ширяев поспешил на выручку.