Валентин Красногоров – Основы драматургии (страница 69)

Сказанное не означает, что авторская трактовка пьесы должна быть очевидна, однозначна и одномерна. Искусство призывает думать и чувствовать, оно скорее задает вопросы, чем отвечает на них. Хорошо выстроенный и продуманный текст не исключает широты и разнообразия театральных трактовок, он не ограничивает, а расширяет возможности творческого соавторства постановщика в создании спектакля. Однако вероятность грубого нарушения авторского замысла будет снижена. Во всяком случае, необходимость такого вмешательства будет труднее обосновать и реализовать. Если скрипка изготовлена как скрипка, ее сложно заставить звучать как виолончель или кларнет. Правда, малоодаренных и излишне самоуверенных интерпретаторов такие трудности не останавливают. Они не утруждают себя поиском нужного ключа к замку и просто взламывают дверь.

Сравним для наглядности написание пьесы с созданием мозаичной картины. Сначала художник наносит на подготовленную основу цветной рисунок («концепцию» будущей мозаики), затем по рисунку выкладывает кусочки цветных камней или смальты, тщательно подбирая кубики нужных оттенков и помещая их в строго определенное место, намеченное рисунком. Если цвета будут перепутаны или кубики будут вставлены не в то место, то задуманная картина из них не получится. Так и драма – она слагается из слов, предложений, реплик и эпизодов, и только при правильном их выборе и точной расстановке в нужном порядке все элементы пьесы будут логически и художественно согласованы. Тогда результат совпадет с замыслом.

Что происходит на практике? Авторы часто увлекаются частностями и не заботятся о целом (что самое важное и трудное). Больше внимания они уделяют деталям, отдельным репликам и эпизодам. Иногда им хочется вставить какие-то интересные мысли и описания, не относящиеся к теме, и наоборот, они опускают важные для раскрытия замысла мотивы, реплики и эпизоды. Изображение размывается. Понимание смысла пьесы становится затруднительным. В ней можно видеть что угодно. Тогда-то, к удивлению и неудовольствию автора, и появляется возможность самых разных трактовок его пьесы, совершенно не совпадающих с тем, что он задумал.

Мы уже отмечали, что язык драмы – это голос звучащий, в театре он воспринимается ухом, а не глазами. Актеры адресуют свои реплики не только своим партнерам на сцене, но и косвенно – в зал. Интерпретатор, будь то автор или постановщик, должен не только видеть слова, но и «слышать», как они звучат, потому что их интонация, темп и громкость определяют их значение. То есть надо помнить и о «звучащем» значении слов. Текст пьесы пишется с учетом желаемой для автора реакции зала (т. е. интерпретации публикой): смех, удивление, любопытство, волнение, страх, негодование. (Как писал Умберто Эко, «предвидимая интерпретация есть часть самого процесса создания текста».)

Интерпретация театром

Результат интерпретации произведения литературоведом – это еще один текст, так как анализ слов ведется с помощью других слов. Но результат интерпретации пьесы театром – это спектакль, и истолкование ведется театральными средствами (мизансцены, интонация, мимика, жест, движение, музыка, сценография, свет). На основе одного произведения, литературного, возникает другое – театральное, созданное другими творцами, живущее самостоятельной жизнью и в какой-то мере оспаривающее литературный первоисточник и конкурирующее с ним. И в этой конкуренции стороны находятся в неравных условиях: в отличие от пьесы и ее автора, спектакль и его создатели известны широкой публике, получают призы и почетные звания, превозносятся критиками, рекламируются в прессе, интернете и по телевидению. Настойчиво муссируются утверждения, что якобы никто не любит читать пьесы. Это способствует формированию представления, что драматургия – это что-то малоинтересное, второстепенное и вспомогательное, служащее лишь поводом для появления на сцене настоящего произведения искусства. Зрители (и критики) смотрят, слушают и обсуждают не саму пьесу, а ее театральную интерпретацию.

По мнению некоторых критиков, написав драму, автор утрачивает все права на ее дальнейшую интерпретацию. Все, что он хотел сказать, он уже выразил (должен был выразить) своим текстом. Теоретически это верно. Однако то, что верно в теории, совсем по-другому выглядит в театральной практике. Далеко не всякий режиссер способен пьесу тщательно проанализировать. Далеко не всякий режиссер захочет хоть как-то считаться с авторской трактовкой.

Нельзя смешивать интерпретацию, вытекающую из анализа пьесы, и искусственно придуманную трактовку, под которую режиссер по своему разумению насильственно подгоняет текст. Когда литературовед интерпретирует роман, ему в голову не приходит его сокращать, дополнять и вообще каким-то образом «исправлять». Когда же за текст пьесы берется режиссер, даже начинающий, он смело делает в ней сокращения и добавления, переставляет сцены, изменяет финал, вносит в нее тексты собственного сочинения, изменяет заглавие, добавляет подзаголовки и пр. Интерпретация чужого текста подменяется паразитированием на нем, использованием его для собственных фантазий. Еще печальнее, если режиссерская «интерпретация» дополняется фантазией актеров, несущих на сцене вместо текста пьесы отсебятину.

Маленький пример: герой одной из моих пьес на вопрос, как он охмурял девушек, ответил: «Они просто падали. Тихо падали, словно сосенки, под смолистый под корень подрубленные». Постановщику это сравнение показалось странным, и он исправил его на «они падали, как подрубленные сосны», как бы почти сохранив авторский текст. Однако значение этой реплики было вовсе не в сравнении девушек с соснами, удачном или неудачном. Эта реплика (цитата из Лермонтова) проявляла культурный уровень героя, его юмор и его нежелание всерьез отвечать на бестактный вопрос. Знаковый смысл измененной реплики пропал. Поэтому интерпретатору нужно крайне осторожно подходить к «исправлению» текста. Бывает, что вычеркивание или добавление одного-двух слов полностью меняет характер персонажа и смысл всей пьесы. Уберем из пушкинского «Бориса Годунова» «народ безмолвствует». Можно ли назвать эту операцию сокращением драмы на два слова?

Естественно, чтобы интерпретировать драматургию, надо ее любить, понимать, уметь ее читать и в ней разбираться. Собственно, только понимание сущности драматургии и дает возможность правильной ее интерпретации. Не хочу показаться невежливым и высокомерным, но нужной степенью понимания драматургии обладают далеко не все драматурги и не все деятели театра. Ее сложность обычно недооценивают, всем кажется, что поэтику (теорию) столь «примитивного» рода словесности незачем изучать, а иные и вовсе не считают драму литературой. Многие режиссеры драму просто не любят, в чем и признаются в своих интервью с откровенностью, присущей большим талантам.

Автор всегда вправе ожидать, что режиссер приложит все усилия для того, чтобы понять и максимально реализовать его замысел. Не «ломать» пьесу, не переиначивать ее, не идти ей наперекор, не использовать ее лишь как повод для постановки, а ставить то и так, как было задумано автором. Если эта пьеса не устраивает театр и у режиссера имеются блестящие постановочные идеи, он может их реализовать на другом материале. Многие режиссеры теперь не хотят умирать ни в актерах, ни в драматургах. Подобно летающей лягушке из сказки Андерсена, им трудно удержаться от того, чтобы не крикнуть своей режиссурой: «Это я!». Что касается критиков, то они обычно пьес не читают и судят о них лишь по спектаклю; это все равно что судить о красоте женщины по ее отражению в кривом зеркале.

Нет сомнения, что режиссер может и должен интерпретировать пьесу в соответствии со своим вкусом и возможностями театра. Вопрос в том, каковы творческие, юридические и этические границы толкования пьесы и какова мера участия автора в этом толковании. Ответить на этот вопрос непросто. Конечно, драматург может быть не слишком талантлив, а пьеса может быть слаба и нуждаться в переделке. В театре могут быть технические и актерские проблемы, не позволяющие поставить пьесу в том виде, в каком предложил ее драматург. И разумеется, режиссер может предложить исправления, существенно улучшающие пьесу. Но вносить все эти изменения нужно только с согласия и с участием драматурга, не отметать автора, а работать вместе с ним. Этого требует закон, этого требует этика, этого требует польза дела.

Сейчас все чаще приходится слышать, что драма – это лишь полуфабрикат, что лишь в театре она обретает жизнь. Но драма – это прежде всего литература. Это не повод для постановки и не сырье для театра. Именно драматург создает пьесу, без которой не было бы ничего остального, именно с него начинается театр. Хорошим режиссером следует считать не того, кто красиво воплощает некие театральные идеи и приемы безотносительно к пьесе, а того, кто с максимальной силой воплощает идеи, литературную красоту и особенности стиля драмы. В этом и заключается мастерство и дарование постановщика. Станиславский не переписывал пьесы, он утвердил себя в истории театра тем, что сумел достойно воплотить их на сцене. И долг режиссера – не только сохранять текст, но и «увидеть» спектакль, написанный драматургом, и воспроизвести не буквально, а перевести на адекватный театральный язык (что очень трудно).