Валентин Гладких – Адаптивный пожиратель 4 (страница 4)

Вместо этого шёл.

Под ногами хрустела тонкая чёрная корка. Когда-то здесь была трава или её местный аналог. Потом пришёл огонь. Потом пепел намок, высох, снова намок и превратился в ломкую поверхность, под которой пряталась жирная серая грязь.

Левая стопа провалилась по щиколотку.

Я дёрнулся, слишком резко перенёс вес на правую ногу и сразу получил тупую боль в колене.

— Отлично.

Голос прозвучал хрипло.

После корабельного воздуха наружный холод резал горло. В нём пахло мокрым камнем, гарью и чем-то металлическим. Запах «Альтаира» ещё держался на коже: стерилизационные смеси, кровь, пластик, горелая изоляция. Ветер постепенно сдирал его.

Я вытащил ногу из грязи и постоял, пока дрожь в бедре не ушла.

Интерфейс только подтвердил то, что тело и без него сообщало каждым шагом: воды и питательной массы мало, энергии, кислоты и шил нет. Несколько метров подъёма давали о собственном состоянии куда более подробный отчёт.

Я продолжил.

Направление я знал не по карте, не по спутнику и не по красивой стрелке перед глазами. По местности.

Вдали тянулась горная гряда. Между ней и кораблём лежала земля, которую я уже проходил в другую сторону. Тогда ориентиры были другими. Где-то торчал расколотый каменный зубец. Где-то ручей резал склон. Где-то чёрные деревья стояли плотной полосой.

Теперь часть зубцов обрушилась, ручья местами не было, а полоса деревьев закончилась широкой проплешиной, будто по ней протащили раскалённый нож.

Пожары после падения корабля не просто выжгли лес. Они продолжали менять всё вокруг. Подгоревшие корни не держали почву. Склоны осыпались. Вода прокладывала новые каналы. Ветер таскал пепел по низинам и забивал им старые трещины.

Я несколько раз останавливался, чтобы не спутать знакомство с уверенностью.

Планета имела неприятную привычку исправлять мои карты без предупреждения.

Через какое-то время сухость во рту стала не раздражением, а отдельным ощущением.

Язык прилипал к нёбу.

Губы потрескались. При вдохе холодный воздух царапал слизистую. Сердце билось быстро, хотя я шёл медленнее обычного человека после тяжёлой смены.

Организм экономил, и это ощущалось во всём. Кожа почти не потела, дыхание стало неглубоким, мышцы не давали полной силы даже там, где не были повреждены. Броневая сетка не держала постоянную плотность: собиралась только там, где я переносил нагрузку или задевал камень, и почти сразу отпускала ткани.

Хорошо.

Значит, система ещё умела выбирать.

Плохо.

Значит, выбирать ей приходилось.

Я проверил две ампулы. Целы. Пальцы задержались на гладких корпусах чуть дольше необходимого.

На «Альтаире» мне хватило возможностей потратить их на себя.

Не потратил.

Теперь они весили почти ничего, но я чувствовал их сильнее, чем мёртвый повторитель и кусок погнутого металла.

Потому что у них была цель — если Лада и остальные живы. Это «если» шло рядом со мной с самого выхода, и я не пытался его прогнать.

Людей я оставил у горы давно.

Насколько давно — другой вопрос.

На корабле время быстро превратилось в последовательность событий. Отсек. Сигнал. Ещё один сигнал. Раненый. Смерть. Воздух. Вода. Горин. Чёрно-синяя линия.

До корабля было то же самое.

Дороги, бой, кормление, раны, чужой город, снова дорога.

Когда каждый следующий час может стать последним, календарь теряет уважение к себе.

Я помнил смены света, периоды сна, то, как долго заживали крупные повреждения и сколько раз организм проваливался в тяжёлое восстановление. Но сложить это в точное число дней уже не мог. Недели. Много недель.

Больше я себе не позволил.

Придумывать точную цифру только ради ощущения контроля было бы глупо.

А я сегодня решил экономить вообще всё.

Даже глупость.

Склон впереди стал положе.

Там, где раньше между камнями лежала сухая ложбина, теперь блестела вода.

Я сначала остановился, потом присел и ещё минуту просто смотрел, потому что на этой планете привычка радоваться воде без проверки могла однажды закончиться очень короткой биографией.

Небольшой поток шёл из-под серого осыпавшегося пласта. Вода собиралась в неровной каменной чаше и стекала дальше тонкой струёй. По краям лежал рыхлый снег или что-то очень похожее на снег — грязное, зернистое, пропитанное пеплом.

Талая вода.

Скорее всего.

Я коснулся поверхности левым корнем. Холод ударил в чувствительные ткани основания. Никакой боли, никакой немедленной химической реакции. Я подождал, потом набрал немного ладонью и понюхал.

Камень, пепел, слабый минеральный привкус. Ничего, от чего организм попытался бы немедленно закрыть слизистые.

Я отпил совсем немного.

Подождал ещё.

Тело отреагировало быстрее меня: спазм в горле, судорожное желание пить, расширившиеся сосуды под языком, будто организм пытался высосать влагу прямо из капли.

— Спокойно.

Я сказал это себе, но сам уже зачерпывал вторую порцию.

Жадно пить ледяную воду после обезвоживания было плохой идеей даже до того, как я стал этим.

Теперь организм мог исправлять часть ошибок.

Цена ошибки всё равно оставалась моей.

Я пил маленькими глотками.

Вода была настолько холодной, что зубы ныли. Она проходила по пищеводу ледяной полосой и ложилась в желудок тяжестью.

Через несколько минут сердце перестало молотить в горле.

Не стало нормальным.

Просто чуть успокоилось.

Я сидел возле каменной чаши, опираясь спиной на мокрый склон, и чувствовал, как тело распределяет полученное.

Сначала кровь, потом слизистые, затем ткани вокруг старых повреждений. Во рту стало не так сухо, зрение перестало слегка пульсировать в такт сердцу, а тупая боль под правой лопаткой ослабла.

Организм умел делать простые вещи.

Иногда это нравилось мне больше всего.