Валентин Гладких – Адаптивный пожиратель 4 (страница 1)

Адаптивный пожиратель 4

Пролог

Гора не была убежищем. Она просто ещё не успела их убить.

Камень держал холод лучше любого корабельного металла. Днём он оставался ледяным, ночью становился таким, что пальцы немели даже через ткань. Вода шла по стенам тонкими прозрачными дорожками, собиралась в трещинах и капала с потолка с почти издевательской точностью.

Одна капля. Пауза. Вторая. Ещё пауза. Лада перестала считать их давно. Сначала счёт помогал не думать о времени. Потом время всё равно победило.

Одиннадцать человек жили в боковой камере старого горного тоннеля. Слово «жили» подходило плохо. Они не строили планы на месяцы, не выбирали удобные места для сна и не спорили, кто будет дежурить у кухни. Кухни не было. Нормальных кроватей тоже.

Были каменные ниши, вода и светлые клубни, которые нашли глубже в трещинах после того, как один из мужчин заметил обгрызенные оболочки возле стены. Была серая грибная масса на влажных участках. Её варить было негде, поэтому ели сырой, маленькими кусками, проверяя каждый новый участок на тех, кто попробует первым и останется жив.

И был вход. Раньше. Теперь на его месте лежала гора.

Обвал пришёл ночью.

Сначала по полу прошла короткая дрожь. Никто не вскочил. После всего, что они пережили, мелкие толчки стали почти привычными. Камень иногда двигался. Где-то далеко что-то падало. Вода меняла звук.

Потом дрожь вернулась сильнее. С потолка посыпалась пыль.

Кто-то успел сказать:

— В сторону.

Дальше звук проглотил всё.

Каменная масса ударила в главный тоннель так, будто снаружи в гору въехал грузовой модуль. Воздух толкнул людей к стенам. Свет от единственного слабого аварийного элемента исчез в серой пыли. Несколько секунд никто не понимал, где потолок и где проход.

Лада тогда не упала только потому, что уже лежала.

Она почувствовала удар через спину.

Потом ещё один.

Потом рядом кто-то кашлянул кровью.

Когда пыль осела, входа не было.

Там, где раньше тянулся узкий проход к наружному склону, теперь стояла неровная стена из свежего камня. Между плитами проходили тонкие щели. Из одной тянуло холодом.

Воздух шёл. Это спасло их от паники, но не от проблемы.

Первые часы они разбирали край завала руками, потом нашли длинную костяную пластину и использовали её как рычаг. Потом остановились.

Сдвинутый камень размером с человеческую голову заставил весь пласт над ним опуститься на несколько пальцев.

После этого никто больше не говорил «просто раскопаем».

Гора объяснила правила быстро. Лишнее усилие могло открыть проход или закрыть последнюю камеру вместе с одиннадцатью людьми внутри. Они выбрали ждать.

Ожидание оказалось работой.

Воду собирали в всё, что удерживало жидкость: куски человеческих контейнеров, вогнутые пластины, обрезки мягкой упаковки, даже очищенные оболочки местных клубней. Пить давали по очереди. Не поровну.

Тем, у кого начиналась лихорадка, давали больше. Тем, кто ходил в дальние ниши за едой, — тоже. Ладе — столько, сколько она могла удержать внутри.

Еда делилась ещё хуже.

Сначала каждый получал кусок, потом половину. Потом перестали называть это приёмом пищи — просто жевали, когда начинали дрожать руки.

Серая масса почти не имела вкуса. Клубни были горькими и оставляли на языке металлическую сухость. Один участок грибов вызвал у двоих рвоту. Его отметили полосой ткани и больше не трогали.

Через несколько дней люди стали смотреть на эту ткань слишком долго.

Голод менял значение опасных вещей.

Лада наблюдала за этим молча. Говорить много стало роскошью: грудь после каждого длинного предложения начинала болеть. Иногда перед глазами темнело. Тогда приходилось лежать неподвижно и ждать, пока сердце перестанет проваливаться куда-то слишком глубоко.

Лекарство, которое Савин передал раньше, сделало своё. Без него она, скорее всего, уже не лежала бы здесь. Но лекарство не превратило повреждённое тело в здоровое — оно просто купило время.

Савин вообще часто приносил время: иногда в виде воды, иногда в виде еды, иногда в виде убитого существа, от которого лучше было не спрашивать, что именно он взял себе. Иногда — в виде собственного тела, которое принимало удар вместо чужого. А потом уходил. Всегда один.

В первый день после обвала несколько человек спорили, стоит ли ждать именно его. На второй спорили тише, на третий перестали. Не потому, что все поверили, что Савин вернётся, — просто других вариантов не появилось.

Они не знали, что происходило у «Альтаира», добрался ли он до корабля, остался ли корабль целым настолько, чтобы в нём вообще можно было кого-то искать, и жив ли сам Савин. У них не было связи, карты и часов, которым кто-то ещё доверял.

Был только человек, который однажды уже ушёл в мир, где всё пыталось его съесть, и потом вернулся.

Правда, человеком он возвращался всё меньше.

Это тоже никто не обсуждал долго.

Первый раз Лада увидела корни близко, когда Савин вытаскивал людей из клеток. Тогда они казались невозможной частью тела: слишком быстрые, слишком сильные, слишком чужие.

Потом к ним добавились пластины, изменения под кожей, запах, который иногда становился не человеческим, и взгляд, задерживавшийся на ранах чуть дольше, чем хотелось.

Лада видела, как другие замечают то же самое.

И видела, как Савин замечает их реакцию.

Наверное, поэтому он никогда не задерживался рядом дольше необходимого.

Спасти.

Принести.

Проверить.

Уйти.

Иногда одиночество выглядело не как отсутствие людей.

Иногда оно выглядело как человек, стоящий среди них и уже знающий, что никто не попросит его остаться.

Лада закрыла глаза.

Капля упала рядом с виском.

Потом ещё одна.

— Пить будешь? — спросили справа.

Она открыла глаза.

Женщина держала маленькую вогнутую пластину. На дне блестело несколько глотков воды.

— Позже.

— Потом может не быть.

— Тогда сейчас.

Она приподнялась на локте.

Мир сразу качнулся.

Чужая рука поддержала плечи.