Валентин Белокрылов – Взрыв на штольне номер 7. Рассказы (страница 3)

Начальник хватался за голову, не зная кого слушать и что делать, так как, за выявленные нарушения, закрыли даже столовую. В конце концов, он самоустранился от руководства ГРП и, махнув на всё рукой, большую часть дня простоял на крылечке конторы. К тому же в его кабинете расположилась комиссия, и он понял, что приказ о его отстранении от должности скоро появится.

Всех больше переживал Вали Ибрагимович, почти у каждого он спрашивал: – Что мне будет? Сколько мне могут дать? Начальник с главным инженером, улыбаясь, говорили ему: – Вали, что ты так переживаешь? Чем раньше посадят, тем раньше выпустят. Тебе то что заботиться о сроке, ты один, вот у Тамлакова аж две семьи, а он так не переживает, как ты. За халатность, Вали, больше трех лет не дадут, а что такое три года? Всего три раза: зима-лето.

– Я не понимаю вас, ребята, – возмущался Вали, – как вы ещё можете шутить? Плакать надо! Рыдать!

Гураков – начальник партии на это говорил ему: – Да теперь хоть голову разбей, а от срока не отвертишься, лей слезы или не лей, а сидеть придётся. Лучше закури, Вали, и не думай раньше времени о трёх годах изоляции тебя об общества. Вали зло махал рукой и отходил от них, чтобы излить кому – ни будь другому свою тоску-печаль.

Через сутки штольня, где произошел взрыв, была провентилирована, и к складу был проведён свет. Горноспасатели взяли пробы воздуха и дали разрешение на производство работ в штольне. Вскоре после этого, комиссия, на двух автобусах прибыла на место трагедии. Даже самая пылкая фантазия не смогла бы нарисовать полной картины разрушения, представшего перед глазами членов комиссии.

– Сколько же здесь взорвалось взрывчатки? – поинтересовался председатель, но никто не смог ответить на этот вопрос.

– Считаем, – заявил представитель РГТИ, что мы навряд ли сможем конкретно назвать определённую цифру, у них так всё с отчётностью запутано, что никто уже не собьёт правильно прихода и расхода.

– А куда вы раньше смотрели?

– Проверяли, но не так тщательно, а на первый взгляд в журналах у них всё в порядке. Двенадцатиметровая выработка под склад ВВ, пройденная перпендикулярно к основному стволу штольни, была закреплена по всем правилам горняцкой профессии, и строго по всем правилам и требованиям, предъявляемых к устройству подземных складов ВВ. Выработка была обшита обрезной плахой, входные двери были обиты листовым железом и закрывались на два висячих замка. Ключи от замков хранились у мастеров смены. Место хранения средств СВ, было отделено от места хранения ВВ, средства взрывания хранились в отдельных ящиках, обитых кошмой и запирались, это всё было зафиксировано в акте сдачи-приемки склада. После взрыва, вместо всего этого, высилась гора мелкой трухи, которую председатель комиссии распорядился всю перебрать, чтобы найти остатки замков. По ним решили определить, – был ли склад закрыт, или открыт перед взрывом. Если склад был перед взрывом открыт, то причина в халатности взрывника или проходчиков, если склад был закрыт, то причина кроется в неисправности проводки, или возможно взрыв был следствием пожара.

Инспектор РГТИ начал рассуждать вслух: – Допустим, взрывник решил закурить, и искра попала на огнепроводный шнур, а он у их был длиной 3 метра 30 сантиметров. Шнур горит один сантиметр в секунду, то есть гореть он должен 330 секунд или же 5 минут 30 секунд. Шнур выделяет при этом столько дыма, что горение не заметить в условиях замкнутого пространства штольни, просто нельзя. Кто-то бы всё равно из всех проходчиков этот факт бы отметил. Взорвись капсюля, взрывчатка сдетонировать не смогла бы, значит, просматривается злой умысел, преднамеренный взрыв, но кто это всё сделал и с какой целью? Замки нашли, замки были открытыми, захватов дужек замков в отверстиях замков не было видно, сами дужки без нарушения, то есть пожар отпадал, – значит, преступная халатность, заключил председатель комиссии. Но чья, и в чём она заключалась, – он не мог сказать, и не мог привести для подтверждения этого заключения даже маленького фактика. Оставался проходчик, оставшийся в живых, на него была вся надежда, может быть он, хоть что-то расскажет.

Состояние Ходырева было вполне удовлетворительное, врачи боялись одного, отёка лёгких, но свидание разрешили, и он рассказал: – Поехали мы на смену, вместо нашего мастера Каныша с нами на смену поехал Сарсембин. Когда мы переодевались, он переговорил с мастером предыдущей смены, сходил в штольню, всё осмотрел, дал задание, и мы пошли работать в двух рассечках, № 1 и № 5, а также в самом стволе штольни. Откатали породу из ствола и 5-й рассечки, ребята перешли катать породу в 1-ю рассечку, а мы с Мельником должны были бурить ствол и рассечку № 5. Я настроил два перфоратора, и начал бурить сам ствол штольни. Слышал, что Мельник тоже бурит, я видел, как подходил мастер, но я бурил, он мешать мне не стал, и со мной не заговаривал. Я отбурил забой часа за полтора, когда закончил, стал продувать шпуры и в это время Мельник с мастером принесли мне взрывчатку и, положив у забоя, уши. Я продул шпуры, смотал шланги, отнёс. Сходил за перфораторами два раза, и тоже отнёс, затем сел перекурить. Подумал, перекурю и начну заряжать. Закурил, и еще не докурил половину папироски, как услышал взрыв.

Взрыв был какой-то необычный, будто кто-то выпустил очередь из автомата. Мне это стало интересно, и я уже хотел идти и узнать, что это такое было, но в это время очень сильно сверкнуло, как будто молния, и меня отбросило к забою. Я уже сейчас не помню, вначале меня бросило, или же сначала меня оглушило грохотом взрыва? После взрыва наступила тишина, в ушах звенело, и только после услышал, как что-то шумело, падало. Переноска погасла, вентилятор гудел, но фонарь мой горел и, когда я взглянул, на выход из штольни, увидел сплошную стену газа тёмного цвета. Увидев стену газа начал жечь бумагу сначала с пачек взрывчатки сдирал бумагу, потом начал ломать патроны, взрывчатку высыпал, а бумагу жег. Жег бумагу, а сам курил. Когда бумага и папиросы закончились, подумал, что это все! Вижу, что газ ближе и ближе, когда оставалось метра два или меньше, я сорвал с себя майку и намочил из лужи, которая образовалась во время бурения. Намотал майку, уткнулся в неё носом, сам сверху укрылся фуфайкой и потом или уснул, или потерял сознание. Очнулся уже днём у штольни, когда меня ребята вытащили, потом помню, как везли меня в больницу.

Его спросили: – В штольне кто-нибудь посторонний был?

– Я, лично, не видел, – ответил Анатолий.

– А почему поехал Сарсембин, а не ваш мастер?

– Наверное, подменились, у нас часто так бывает.

– А что за взрыв был перед большим взрывом? – Я и хотел сходить узнать, но даже подняться не успел.

– А это точно, был взрыв, а не стрельба? Может начало падать крепление от взрывной волны?

Анатолий, закрыв глаза, помолчал и ответил: – Нет. Это был какой-то взрыв, а может быть и что-то другое, но только не падение, крепления.

Мастер Гуляйкин, который совмещал должности мастера и обязанности заведующего складом ВВ, на все вопросы твердил одно и тоже: – Виноват! Признаю свои ошибки! Виноват!

– Тебе бы, Гуляйкин, раньше нужно было каяться, – заметил Вали Ибрагимович. Это надо! Зав. складом не знает, сколько было взрывчатки на складе ВВ в штольне.

– Вали Ибрагимович, у меня в голове не укладывается, как это ты мог подписать приказ на совместительство Гуляйкина? – спросил инспектор. Одной рукой он выдаёт взрывчатку, а другой рукой подписывает путёвки уже как мастер, и подтверждает её расход. Вот и доподтверждался, что взрывчатку топят у вас в уборной. Как ты подписал этот приказ?

– Так думали этим удешевить управленческий аппарат, чистосердечно признался инженер по ТБ. На что инспектор РГТИ только покачал головой. Вали Ибрагимович был инженером по буровому делу, до этого работал на крайнем Севере, в Магаданской области, здесь работал уже полгода, на должности заместителя главного инженера по технике безопасности. Был ли хоть раз женат? Этого никто не знал. На штольнях он бывать не любил, так как подземную проходку не знал. Не знали её, ни начальник ГРП, который пришел сюда из нефтегазовой разведки, не знал и главный инженер, которого начальник пригласил из того же управления, из которого сам пришёл сюда.

Всё свободное время Вали отдавал игре в преферанс, в этом он имел огромную практику, и только он один мог ловить мизер и проверять десятирную. Играя в карты, мастера вели разговоры в основном о работе. Говорит, например, мастер Барабанов Верцанову, что на смене у него откатчики забурили два вагона на узком месте штольни у десятой рассечки, а Вали, как бы, между прочим, уточняет, – это на 550-м метре?

– Да нет, – отвечает Иван чуть дальше, примерно на 565-м, и дальше в разговоре начинают касаться разных производственных тонкостей, которые обычно от начальства скрывают. А на следующий день Вали Ибрагимович вручает им официальное предписание на устранение, выявленных им, нарушений требований техники безопасности, в частности ширины, светового прохода выработки. Вначале мастера только удивлялись расторопности Вали: – Ну, ты и даёшь, Вали! Не успели при тебе сказать о заужении на штольне, как ты уже проверил и дал предписание. Но скоро поняли, что на штольне он не бывает, а предписания пишет исключительно из их разговоров, за которые он мог их и наказать лишением премии.