Вадим Верник – Свободный полет. Беседы и эссе (страница 75)
— Моя жизнь, действительно, очень резко изменилась в тот момент. Хотя я пыталась доказать всем, что со мной всё нормально, что я взрослая. А на самом деле… Я была абсолютно маминой дочкой, абсолютно. Вот я с удовольствием, Вадик, смотрю, как твой брат тебя опекает, оберегает. У нас с мамой была такая же связь. Мама настолько всегда заполняла собой пространство и умела собрать вокруг себя невероятно классных людей, какую-то компанию, рядом с ней всё полнокровно дышало. Она со всеми была в очень хороших отношениях, ее все обожали. Добро и ум, и ирония — всё вместе это, конечно, в ней очень притягивало. Мама была такой душой компании. В детстве я на всё это посматривала с какой-то, наверное, завистью. И думала: «Как у нее это получается?» Сейчас, отматывая ленту назад, я понимаю, что какое-то количество времени я даже пыталась себе и окружающим доказать, что тоже могу так существовать. Но я чувствовала, что у меня никогда не получится вот так же светиться, искриться, так празднично жить и что рядом со мной, наверное, никогда не будет столько интересных людей. А потом, когда я как-то выдохнула и стала самой собой, наверное, у меня стало получаться что-то в этом роде.
— А когда это произошло?
— Думаю, сравнительно недавно на самом деле. Может быть, с рождением Ани. Долгое время я находилась в состоянии войны с внешним миром, с самой собой. Я просто не знала, как правильно адаптироваться к реальной жизни, — хотя, повторяю, могла рассказывать другим, что повзрослела. В общем, прошло довольно много времени, прежде чем я научилась жить в гармонии с собой. И больше скажу тебе: сам факт маминой смерти я приняла только совсем недавно. Это такое странное ощущение, когда проходит 18 лет и ты вдруг всё осознаешь и принимаешь случившееся. Это какой-то буддизм, что ли. Ты не защищаешься, не агрессивен ко всему, что происходит, а в хорошем смысле плывешь по течению. Ты начинаешь принимать окружающий мир, а не злиться на него… И я, наверное, оптимист. До последнего верю, что человек хороший, даже если где-то внутри чувствую, что это не так.
— Ты такие тонкие вещи говоришь… И какой долгий путь ты проделала навстречу себе. А вот в профессии всё случилось довольно стремительно. Ты рано вышла на профессиональную сцену, и сразу — главные роли в «Табакерке» и Художественном театре. Всегда было ощущение от тебя, что ты очень уверенно существуешь на сцене, как такая опытная актриса. Внешне лирическая героиня, а внутри — огонь.
— Я, кстати, выпускалась из Школы-студии МХАТ именно как лирическая героиня. Но мне это быстро наскучило. Например, когда мы с твоим братом репетировали «Женщину с моря» Ибсена и мне надо было играть девочку-девочку, я была в ужасе. Я все думала: «Как же мне из себя сейчас сделать девочку?». Я вставала на цыпочки. И потом Олег Павлович Табаков однажды сказал: «А чего ты всё время на цыпочки встаешь? Что происходит?»… Я пришла в театр в 16–17 лет. Первую премьеру сыграла в начале 2-го курса, «Песочный человек» Гофмана в «Табакерке». У меня там было даже две роли.
— Это сложнейший драматургический материал. Такое испытание для актрисы на прочность.
— Конечно. Потом был спектакль «Ю» Оли Мухиной в Художествннном театре, и опять главный персонаж.
— Столько ролей, сыгранных в достаточно юном возрасте! Всё это придавало уверенности? Или это какая-то параллельная реальность для тебя была?
— Ты знаешь, я всегда в себе сомневалась.
— А ощущение было, что ты не сомневалась ни на йоту.
— Ну правильно, то, что у меня написано на лице и то, что на самом деле, это две разные правды жизни. И вплоть до последнего времени были страшные сомнения. Только сейчас я стала чуть-чуть спокойнее. Как-то решила, ну уж чего сомневаться, я в этой профессии существую и, в общем, надо просто работать и работать, и никому ничего не доказывать. Вплоть до окончания института я вообще не понимала надо ли мне заниматься этой профессией. Уже играла главную роль в спектакле «Вечность и еще один день» Павича на Основной сцене Художественного театра, и не знала, что в этой профессии делаю. Я должна остаться или уйти?
— Ну подожди. В театральный институт ты что, пошла по инерции? Мама актриса, папа, Юрий Мороз, актер, а впоследствии кинорежиссер.
— Нет, я пошла не по инерции. Я пошла по собственной упертости, мне кажется. Потому что я смотрела на родителей, понимала, что они какие-то фантастические профессионалы, невероятно интересные люди. Они всё время рассказывали о своих великих учителях в профессии Динаре Асановой, Сергее Герасимове. И вот эти разговоры в семье, какие-то высокие ценности, о которых они говорили, казались мне недосягаемо высокой планкой. Я была уверена, что у меня никогда так не получится. Хотя мне очень этого хотелось. И если бы не Георгий Николаевич Данелия, который утвердил меня в свой фильм «Фортуна», чего я совершенно не ожидала, — ничего бы и не произошло. Я ведь вообще не подходила на эту роль, я была очень маленькая, мне было всего пятнадцать лет. А я там по сценарию замуж выхожу за героя Леши Кравченко! Короче, если бы Данелия не утвердил меня в картину, я бы никогда не получила даже долю надежды, чтобы поступать в театральный.
— Ну а родители наверняка чувствовали, есть у дочки способности или нет. Тем более что они общались с тобой всегда на равных.
— Совершенно верно, общались. Но они как любые нормальные актерские родители не хотели, чтобы ребенок пошел по их стопам. И я их понимаю. К тому же, родители пережили вот этот «перестроечный» жуткий период в стране, когда актерская профессия умерла, кино практически не снималось. Когда я уже оказалась во взрослом возрасте, то вдруг осознала, что моя мама в 32 года, — когда, казалось бы, самый активный, самый крутой период творческий должен быть, — вдруг потеряла все. Это же страшное дело. У папы немножко другая история, он все-таки стал режиссером. Поэтому, естественно, я понимаю их, когда они не хотели, чтобы я шла по их стопам. Они не знали, что меня может ожидать. Но когда возникла картина «Фортуна», стало понятно, что увести меня в другую сторону не удалось. И мама тогда развела руками и сказала: «Ну что ж, получишь хорошее гуманитарное образование. Иди с богом, поступай». Ну и я пошла поступать и поступила, и продолжала сниматься. И, в общем, с той поры максимальный перерыв, который у меня был в профессии, без съемок или репетиций — это полгода.
— В профессии, мне кажется, ты всегда такая пионерка: всё должно быть на пять с плюсом.
— Пионерка — нехорошее слово. (
— Вот-вот!
— Это же вопрос не закомплексованности, — мол, сейчас я вам всем докажу, на что способна — а неумения вовремя расслабить свой организм. Это то, чему нас учил Константин Богомолов: отпустить себя, выдохнуть. И это самое прекрасное, что, наверное, может с тобой произойти в профессии, когда ты способен позволить себе отпустить ситуацию. Спектакль ведь не самолет, каждый раз он взлетать не должен, как говорил великий Някрошюс.
— Ты довольно быстро нашла с Богомоловым общий язык и на целое десятилетие стала его главной артисткой.
— Ты знаешь, это забавная вещь. Я понимаю, что до встречи с Костей я просто куда-то слепо шла в профессии. В какой-то момент я поняла, что ну да, меня многому научили в Школе-студии, я такая готовенькая артистка, надо плакать — буду плакать, надо смеяться, быть веселой — легко сыграю и это. Пионерка, как ты говоришь. Но в какой-то момент… Вот я играла спектакль «Живи и помни» по Распутину…
— Я видел этот спектакль в Художественном театре. Такая драматическая история любви в годы войны. Ты была там Настеной. И в твоем исполнении эта роль обрела по-настоящему трагическое звучание.
— А у меня самой были другие эмоции. Вот я рыдаю на сцене, а внутри пустота полная. Выхолощенность. Я это прямо отчетливо почувствовала однажды. И поняла, что пришла в точку невозврата, когда мне буквально стало стыдно за то, что я делаю. Я обманываю себя, свою природу, зрителей, и вообще всё это ужас какой-то. Как быть? И так получилось, что как раз в то время я познакомилась с Костей Богомоловым, и через некоторое время мы стали вместе работать. Он предложил какой-то совсем иной способ существования в профессии, вообще что-то кардинально другое. Я не понимала, что это. Но я интуитивно чувствовала, что так мне явно лучше. Сейчас уже через десять лет нашей совместной работы и его бесконечного прессинга, тренинга, обучения, похвалы, еще чего-то я, наконец, начинаю видеть результаты, которых я бы никогда в жизни, ни при каких других обстоятельствах не добилась бы. И сейчас, благодаря Косте в большей степени, я являюсь тем, что представляю собой в профессии.