Вадим Верник – Свободный полет. Беседы и эссе (страница 76)
— А как папа, Юрий Мороз, относится к твоим актерским экспериментам?
— У нас с папой немножко разошлись взгляды. Он в хорошем смысле консервативен в профессии и тяжело принимает современный театр и современную манеру существования артистов. И уж он никак не ожидал, что я вдруг окажусь в этой обойме. (Улыбается.) Ему это сложно, мне кажется, принять. То есть он как бы отдает должное, что это мой путь, но всё равно каждый раз после премьеры пытается меня переубедить: мол, это не тот путь, которым должен идти артист.
— Ну что ж, творческие споры в семье — дело тонкое… Теперь о другом. Однажды в программе «Кто там…» я делал сюжет о твоем увлечении: ты лепила из муки потрясающие куклы, у каждой из них считывался характер, своя судьба. Такая кропотливая работа, которая требует особой концентрации. Ты очень талантлива в этом своем увлечении.
— Спасибо, Вадик. Знаешь, я хотела заниматься мультипликацией, но рисовала всегда очень плохо. А лепить у меня получалось. На занятиях в студии при ВГИКе мы лепили фигурки кукол. И выяснилось, что у меня к этому есть какая-то склонность. Я начала делать эти куклы уже для себя.
— Ты лепишь странных героев, некрасивых, даже уродливых, в стиле Брейгеля или Гофмана, и в этом есть какая-то своя эстетическая красота.
— Ну да, такие персонажи-уродцы — с большими ртами, большими носами. Если бы я стала аниматором, то рисовала бы таких гоблинов немножко. Это же как в актерской профессии: интереснее играть характерные роли, чем лирические. Здесь то же самое — идет какое-то подключение, и руки уже сами начинают лепить.
— Куклы еще не вытесняют тебя из квартиры? Их же великое множество. Хорошо помню твою старуху Изергиль, Сальватора Дали, балерину, ангела… Все они фактурные и очень экспрессивные.
— Сейчас мои куклы живут у папы за городом, потому что я уже два года нахожусь в состоянии переезда. Стоят на полочках, отлично себя чувствуют. Кстати, ангел с голубыми крыльями снимался у папы в «Каменской», он его очень любит.
— Продолжаешь лепить?
— Пока нет. Если я вновь сяду и стану делать куклы, у меня, конечно, всё получится. Но просто времени не хватает.
— К вопросу о времени. Ты, конечно, такая ускользающая натура. Как тебе не позвоню, слышу в телефоне: «я в аэропорту, взлетаю» или «я в Берлине, через 5 минут начнется спектакль, а через 4 часа вылетаю обратно в Москву». Такая лягушка-путешественница.
— Ну а как иначе? Я летала в Берлин послушать оперу в постановке Мити Чернякова, был всего один свободный день. Слушай, ну невозможно только работать, во-первых. Во-вторых, у меня есть ребенок, которому надо посвящать время независимо от того, есть оно у тебя или нет. Мы с Аней тоже много путешествуем вдвоем.
— Смотрю на тебя и восхищаюсь! Тебе так идет эта короткая стрижка. И потрясающей красоты зеленое платье. Такой элегантный шик.
— Да, я это люблю. Мне кажется, надо одеваться в соответствии со своим настроением. Вот сегодня у меня такое легкое настроение, значит надо было его поддержать каким-то правильным луком. Я сегодня такая девушка-весна. (Улыбается.)
Семён Трескунов
«Не думайте, что я строю из себя умника»
Когда летом 2016-го на «Кинотавре» я посмотрел фильм «Хороший мальчик», то был поражен, насколько по-актерски опытным выглядит 16-летний исполнитель главной роли Семён ТРЕСКУНОВ. Он фактически на равных играет с такими маститыми партнерами, как Константин Хабенский, Михаил Ефремов и Ирина Пегова.
Там же, на «Кинотавре», я спросил мнение Константина Хабенского о юном актере. И вот что он сказал: «В кадре Семён наполнен, за ним интересно следить, он в процессе, — он большой молодец. Если он не будет отвлекаться на ерунду, на погремушки и на всю прочую мишуру, а будет заниматься делом, честно относиться к той профессии, которой мы занимаемся, — скажу так: мы общаемся с большим актером современности». А еще раньше об удовольствии от партнерства с этим актером-вундеркиндом мне говорил Фёдор Бондарчук — они вместе снимались в картине «Призрак».
К идее взять интервью у школьника, пусть и старшеклассника, я отнесся поначалу скептически. Но режиссер «Хорошего мальчика» Оксана Карас убедила меня поговорить с Семёном. И я ничуть не пожалел!
— Ты сейчас много снимаешься. А как же школа?
— Я пошел в одиннадцатый класс, но в конце предыдущего учебного года уже написал экзамен по математике за текущий год, чтобы максимально себя разгрузить. Карт-бланш поступил от Министерства образования: оказалось, что в этом году там сделали поблажку для десятых классов — официально разрешили сдать базовую математику для аттестации, чтобы оценка в аттестате была на год раньше. И собственно, я воспользовался шансом и сдал.
— Как ты всё успеваешь: и учиться, и сниматься, да еще и экзамены заранее сдавать?
— У меня четкий распорядок дня. Если его соблюдать, то появляется куча свободного времени, которое, как потом оказывается, тратить и не на что. Ты вовремя ложишься, вовремя встаешь, не чувствуешь дискомфорта, всегда бодрячком. Под вечер остается пара свободных часов, которые можно потратить на всё что угодно: можно посмотреть фильм, очередной эпизод своего любимого сериала, например, «Мистера Робота». Можно погулять с девочками.
— В каком возрасте ты впервые влюбился?
— В двенадцать лет. Мы жили с девочкой в одном подъезде, вместе ходили в кино, я ей предложил встречаться. Встречались около года, но это условно, конечно. Отношения наши можно назвать чисто платоническими, мы даже почти не целовались.
— А первый свой поцелуй помнишь?
— Конечно. Это было в четырнадцать лет. В то время я снимался в фильме «Частное пионерское». По сценарию я должен был поцеловать свою партнершу Анфису Вистингаузен. Это был мой первый поцелуй на съемочной площадке. Это же надо было не то что переступить через себя, надо было сконцентрироваться, внутренне собраться и максимально быть в этот момент с партнером.
— Какая у тебя интересная работа! То, о чем мечтают твои сверстники, ты получаешь прямо на съемочной площадке… Как я понимаю, твоя семья далека от мира кино.
— Да. Мама работает региональным представителем детского журнала, а папа у меня… Вообще, про таких людей принято говорить «бизнесмен», но суть его бизнеса в том, что он занимается аэрографией и транспортной графикой.
— Как в вашей семье появился юный и очень плодовитый киноактер?
— Это интересная история. Я просто бо́льшую часть своего детства воспитывался бабушкой. Бабушка у меня, что называется, «самых честных правил». (Смеется.) Воспитывался я чуть ли не как аристократ. Рано научился читать, в девять-десять лет уже решил, что хочу написать свой первый роман. Причем тогда уже четко понимал, что это должна быть фундаментальная, неподъемная проза, чтобы будущие поколения меня проклинали, как Толстого с его «Войной и миром» или Шолохова с его «Тихим Доном».
— Интересное мышление у десятилетнего подростка.
— Да-да, причем я имею в виду и объем, и форму изложения, чтобы там было десять томов, чтобы это вошло в мировую классику. И я сел за свой роман. Вдохновили меня братья Стругацкие, Беляев. В итоге я писал фантастический роман. Хватило меня страниц на сто сорок, то есть на маленькую повесть. После я занялся редактурой, вносил последние правки, делал это на мамином компьютере, и он вдруг сгорел, абсолютно умер. Я тогда погрузился в пучину детской депрессии, мечтал умереть, как Гоголь, который сжег второй том «Мёртвых душ». Я убивался, упивался своими страданиями. И в какой-то момент мама подошла ко мне и сказала: «Что ты убиваешься? Хочешь, я свожу тебя на кастинг?» Она тогда как раз работала в модельном агентстве, сотрудничала с другими кастинг-агентствами, которые присылали ей информацию о пробах.
— Речь шла в кино?
— Нет, о рекламе. И я ей сказал: «Давай попробуем». Пока пришла нужная заявка, где я бы проходил по возрасту, я успел попробоваться на канале «Карусель» в программу про животных. Приехал, мне выдали большой «кирпич» текста и спросили: «Ты же выучишь это за семь минут?» Я ответил, что, конечно, попробую. И выучил. Рассказывал про ястребов, сапсанов, разных птичек. Мне очень понравилось работать на камеру. Поэтому, когда я попал на свой первый кастинг, всё было не так страшно, как могло бы быть. Но факт в том, что целый год я ходил на пробы вхолостую — такая русская рулетка была, то есть это как шесть патронов заряжено, один не заряжен, и я всегда попадал в незаряженный. Сколько я ни приходил, меня не звали даже на call-back — это когда тебя и еще нескольких из десяти тысяч человек вызывают на встречу с режиссером и из десяти, например, он должен выбрать одного.
— Надеюсь, всё это не вызвало у тебя новой депрессии?
— Нет. Я столкнулся с тем, что у меня не было никаких дополнительных навыков. Меня спрашивают: «Ты умеешь петь?», «Ты умеешь танцевать?», «Стихи хотя бы можешь прочитать?» Отвечаю: «Нет, медведь на ухо наступил», «Ногу пару лет назад сломал». Со стихами было проще. Они, видимо, ожидали, что я начну что-то легкое декламировать, а я читал Маяковского, Есенина. Я и сам, кстати, в детстве писал стихи. Больше особых навыков у меня не было. Ну разве что я в огромных количествах смотрел кино, причем абсолютно разное. Мог смотреть ковбойское кино вперемешку с фильмами Гая Ричи. Это был первый режиссер, в картины которого я влюбился. Мне было лет одиннадцать, когда папа показал мне «Карты, деньги, два ствола». Где-то через год после своих мытарств я попал на кастинг рекламы МТС, меня впервые вызвали на call-back. Но я тогда сильно заболел, у меня была температура тридцать девять. И мама сказала: «Либо я тебя сейчас накачиваю жаропонижающими и мы туда едем, либо ты умираешь дальше». Чем был обусловлен мой выбор, я сейчас уже не скажу. Наверное, мне не хотелось сидеть сложа руки, я устал находиться в поисках творческого выхода. Конечно, надо было глотать таблетки и ехать. Как только я оказался перед камерой, перед режиссером (помню, его звали Франк, он был американцем), свершилось чудо: я поправился, я всё сделал так, как он просил, и меня утвердили. Причем мне-то казалось, что по типажу я туда точно не подхожу. Им нужен был такой хулиган-разбойник, а я был голубоглазый пай-мальчик со светлыми волосами. Но меня взяли.