Вадим Верник – Свободный полет. Беседы и эссе (страница 10)
— Но всё это сочетается с моей гипержесткостью, гипертребовательностью, которая иногда воспринимается актерами как истеричность или чрезмерный авторитаризм. Правда, моя истеричность расчетливая. Это один из способов воздействия на актеров. А если человек мне доверяется полностью, то он уже находится в зоне моей ответственности. Я буду кричать, переделывать, добиваться результата, но сделаю так, что актер будет хорош на сцене. Я актеров иногда ненавижу — естественно, как и они меня, — но в конечном счете, мне кажется, у нас есть взаимное чувство любви. Команда должна состоять из людей, которым хорошо друг с другом, которым весело друг с другом, у которых похожее чувство юмора и одни эстетические взгляды.
— Мне кажется, Костя, у тебя появились сентиментальные нотки. Раньше я этого не замечал.
— Вадик, я более чем сентиментальный человек, другое дело, что сентиментальностью никогда не надо торговать.
— Конечно, всё должно быть органично.
— Например, во втором акте «Мушкетёров» героиня Ирины Мирошниченко, королева, рассказывает про свое детство, про взросление, старение, уходящую жизнь. Разве это не сентиментальность?..
— Скажи, филологическое образование помогает режиссеру Богомолову или, может, порой мешает?
— Я не думаю об этом. Я и в школе читал много книг, я и в школе сосредотачивался на литературе, поэтому моя любовь к слову не связана с образованием.
— Поначалу ты пошел учиться на филолога, потому что не дорос до режиссуры?
— Я не думал о режиссуре, я увлекался литературой и хотел получить хорошее образование. А уже учась в аспирантуре МГУ, решил, что хочу поступить в ГИТИС, и поступил.
— У каждого поступка своя мотивация. Почему все-таки возникла режиссура?
— Мне было тяжело общаться, я был замкнутым филологическим юношей, и мне захотелось наладить связь с миром. Я пошел в ГИТИС на режиссерский и там нашел площадку для своего властного характера. За полгода учебы я поломал себя, научился общаться с людьми активно. Правда, и сейчас не могу сказать, что у меня есть друзья, я не умею дружить, я всё равно один. Близко к себе не подпускаю никого. Кроме семьи.
— Неумение дружить — это проявление эгоизма?
— Да нет. Я просто умею быть один. Мне одному хорошо, спокойно одному. Я не люблю общаться, обмениваться мыслями, идеями. Общаться я предпочитаю с книгой, с кино, со зрелищем, но не с людьми.
— У тебя, Костя, всегда много планов, режиссерских проектов. Но ты явно любишь и сам играть на сцене. Вот в «Гоголь-центре» сыграл, и по-моему блистательно, главную роль у Кирилла Серебренникова в спектакле «Машина Мюллер». Как ты решился на такой тандем?
— Здесь сумма факторов. Во-первых, конечно, есть соблазн быть актером. Слушай, я не получал актерского образования, значит, я не наигрался — этот момент есть у любого режиссера. Второе — это Кирилл, к которому я отношусь с большим уважением. Он один из ведущих профессионалов на нашем театральном поле, и мне, конечно же, было интересно войти с ним в некий творческий контакт и повариться в его энергиях. Третье — это текст Хайнера Мюллера. Текст, который мне безумно нравится, и вообще в этом проекте есть то самое безумие, о котором мы с тобой так много сегодня говорим… Я убежден, пока есть силы и идеи, их нельзя экономить. Знаешь, как говорят: «Деньги нельзя хранить. Их надо тратить, тогда будут приходить новые деньги». Вот так же силы и идеи. Их нельзя поднакопить. Это всё глупости.
— Тебя называют модным режиссером. Это ласкает слух?
— Это ласкает слух, как любой комплимент, но ты четко знаешь: как только ты расслабишься, всё полетит к черту.
— Скажи, у тебя бывает рефлексия со знаком минус?
— Конечно. Слушай, я вообще депрессивный человек, просто я занят работой, у меня интенсивная жизнь, вот и всё.
— Тогда при чем здесь депрессия?
— Это какое-то ощущение бессмысленности жизни. Но я отношусь к этому вполне экзистенциально, исповедуя формулу Камю: «Жизнь бессмысленна, но жить нужно так, как будто она имеет смысл». Собственно, театр — это и есть модель жизни. Всё, что мы делаем, — это искусство, это театр, самое непретенциозное из всего, что есть. Театр не претендует на то, чтобы плюнуть в вечность. Ты тратишь силы, время и нервы на что-то, что будет существовать в течение какого-то короткого времени, а потом исчезнет навсегда и никто уже не будет про это помнить. То есть фактически ты тратишь какие-то нереальные силы в пустоту. Но такая модель жизни мне нравится.
— У тебя есть соблазн поработать с дочкой как с актрисой?
— Боже упаси! Я вообще считаю, что детям до шестнадцати лет не стоит ступать на эту дорогу.
— Аня серьезно занимается теннисом, насколько я знаю.
— Да.
— Ты показываешь дочке пример?
— Это классическая ситуация нереализованных родительских амбиций. Я теннисом занимался интенсивно, на соревнования ездил. Потом адски стал лениться и всё бросил. А большие надежды подавал!
— Интересно, ты был проблемным подростком или нет?
— Я был тихим, спокойным ребенком. Никаких проблем родителям не доставлял. Первую в жизни сигарету я выкурил в тридцать четыре года — от нервов. В моем организме никогда не было наркотиков. Я абсолютно невинный человек. Я и не пью практически, нет никакого желания.
— Я понял, театр для тебя своего рода сублимация. Жду новых откровений!
P. S. Весной 2019 года Константин Богомолов возглавил Театр на Малой Бронной. На первой встрече с труппой новый художественный руководитель не делал громких заявлений, да они и не нужны. Понятно, что с приходом Богомолова театр обретет новую жизнь. С «Бронной» судьба его уже однажды сводила: еще в начале пути он поставил на этой сцене спектакль «Много шума из ничего» Шекспира. Спектакль посмотрел Олег Павлович Табаков и сразу пригласил Константина Богомолова работать в пространстве Московского Художественного театра и «Табакерки». И вот теперь вновь Театр на Бронной. Круг замкнулся.
Юлия Высоцкая
Мягкая сила
Мне давно хотелось взять интервью у этой удивительной женщины, которая сочетает в себе много талантов. Но так получилось, что Юлия ВЫСОЦКАЯ меня опередила, пригласив в гости в свою утреннюю программу на канале НТВ.
— В кадре, Юля, вы такая вдумчивая, заинтересованная и очень позитивная. Это приятно.
— Благодарю, Вадим, за ваши добрые слова. На самом деле, вы лучше меня знаете, что всё зависит от собеседника. В идеале это должна быть взаимная история, а не просто вопрос-ответ.
— Давайте именно так поговорим сегодня. Вас всё время окружают атрибуты кухни: утреннюю передачу вы записываете в «Кулинарной студии Юлии Высоцкой», сейчас мы находимся в одном из ваших ресторанов. Мне всегда было интересно, откуда у вас такая, извините, маниакальная любовь ко всему съестному?
— Так я же с юга. Там очень серьезно относятся к своим овощам, фруктам, к своей рыбе, мясу. И еще есть такое выражение «он из хорошей детской».
— Да-да.
— Так вот я из хорошей кухни. С той кухни, где очень серьезно и внимательно относятся к пище не только те, кто готовит, но и тот, кто ест. У нас все женщины в роду готовили хорошо и вкусно: мама, бабушка, двоюродные тетки и бабки, которые жили на хуторе. Бабушка вставала в пять утра и через день ходила на рынок. Меня никто не заставлял готовить, но если я хотела лепить вареники, то мне давали испортить сколько угодно теста!
— Ты вообще росла свободной, без рамок? Извините, что вдруг сказал «ты».
— Можем перейти на «ты».
— С удовольствием.
— Я росла как все нормальные советские дети: ключ на шею и вперед. Сама себе разогревала еду, за сестрой ходила в детский садик, а когда она пошла в школу — делала вместе с ней уроки. Я была надежной и ответственной, на меня можно было положиться.
— А как насчет увлечений?
— Поскольку отчим был военным, мы часто переезжали. Я походила в Тбилиси два года в музыкальную школу, и на этом всё закончилось: в Баку рядом с домом такой школы не оказалось.
— У тебя были иные варианты, кроме актерского пути?
— Нет, я хотела быть именно актрисой, и еще четко знала, что хочу работать в театре. Ехать в Москву побоялась. Остановилась на Минске. Правда, когда только окончила институт и первые полгода поработала в Театре имени Янки Купалы, я пожалела, что не попыталась поступить в Москве. Мы пришли в театр с двумя своими институтскими спектаклями, но оказались там особенно никому не нужны. А мне всегда хотелось рядом с собой иметь сильного режиссера. Я стала думать о том, что поеду в Литву к Някрошюсу, пусть даже сначала придется в его театре мыть полы, или буду проситься к Льву Додину: сяду у входа в Малый драматический театр в Питере и стану ждать, пока он согласится меня прослушать, — могу я быть его актрисой или нет.
— Но мечты так и остались мечтами.
— Я не успела никуда поехать, действительно не успела. Возник Андрей Сергеевич.
— То есть «сильный режиссер» пришел с неожиданной стороны.
— Да, мы встретились на «Кинотавре». Там были три фильма с моим участием: один в конкурсной программе и два вне конкурса. Наверное, это была судьба.
— Поначалу остро ощущалась ваша возрастная разница с Кончаловским?
— Вообще не ощущалась. Это, Вадим, удивительно. Были люди гораздо моложе, чем Андрей Сергеевич, и с ними я очень чувствовала возрастную дистанцию. А с ним с первого момента вообще было отсутствие тормозов, — такое, наверное, случилось впервые в моей жизни.