Вадим Верник – Свободный полет. Беседы и эссе (страница 12)
— Ты сейчас улыбнулась, и с улыбкой твои глаза еще красивее. Улыбайся, пожалуйста, почаще!
— Спасибо, Вадим. Вообще необходимость улыбаться — это не пустые слова. Это бывает непросто, но это нужно делать в любом состоянии. Это как необходимость постоянного движения. Вот я, например, точно знаю, что если не смогу бежать, то буду идти. Если не смогу идти, то буду ползти. Если не смогу ползти, то как-то буду делать зарядку пальцами. Точно так же и улыбка. Растянул рот в улыбке, а потом над собой засмеялся, что растянул, — и организм откликается, а значит, откликается судьба… Как-то пафосно это прозвучало.
— Совсем не пафосно, Юля. Это отличный финал для нашей беседы. Живой и настоящий.
— Ну хорошо, если так. (Улыбается.)
Иван Ургант
Беги, Иван, беги!
Чем отличается вечерний Иван УРГАНТ от утреннего или дневного? Думаю, особенно ничем. Иван всегда в тонусе. Стремительная походка, мгновенная реакция. Он буквально ворвался на телеэкран, и уже кажется, что Ургант был всегда. У него хорошая наследственность: бабушка, Нина Ургант, — прекрасная актриса, отец, Андрей Ургант, — актер и шоумен. Но Иван обошел по популярности не только близких родственников, но и многих опытных и маститых коллег.
— Ваня, я с уважением отношусь к тебе. Но меня удивляет степень твоей закрытости. Я прочитал разные твои интервью и не узнал из них ничего, кроме того, что тебя зовут Иван и фамилия твоя Ургант.
— Нет, ну подожди, не руби сплеча. Мне кажется, для тех, кто хочет меня узнать, мои интервью как раз являются наилучшим ключом для того, чтобы попасть в маленький ларчик моей души.
— Маленький ларчик души… Но видимо, мой ключ проворачивается, его заело.
— Вадим, я предлагаю просто начать, просто поговорить.
— Когда ты смотришь на себя в зеркало, ты себе чаще всего нравишься?
— Всё зависит от того, насколько близко к зеркалу я подхожу. «Мой хороший», — говорю я, глядя на себя в зеркало. Редко можно встретить такого красавца, как я. А вот что касается творческих каких-то вещей, я, конечно, самоед. Самоед, рефлексирующий неврастеник. Переживаю, страдаю и сомневаюсь.
— Недавно режиссер Александр Молочников предложил тебе сняться в своем дебютном фильме «Мифы». (Интервью с Иваном Ургантом мы делали в 2016 году. —
— Пока я в кадр не вошел, это еще ничего не значит. Но если всё сложится, мы с тобой ведь оба будем там сниматься.
— Да, я уже готовлюсь к своему актерскому дебюту. Кстати, что ты мне можешь посоветовать как профессионал?
— Очень здорово, что именно за актерским советом ты пришел ко мне, потому что ты — журналист, чей вкрадчивый голос проникал в уши девяноста восьми процентов талантливых актеров в этой стране. Конечно, ты сделал несколько правильных вещей и не допустил ошибок: во-первых, ты не стал спрашивать совета у своего брата, во-вторых, ты не стал спрашивать у всех остальных, а в-третьих, ты спрашиваешь совета у меня. Так вот, Вадик, помни: нет ничего непоправимого, ты всегда можешь изъять все копии с помощью суда и сжечь их, если тебе не понравится. Если что, мы надавим административным ресурсом и закроем картину.
— Прежде чем картину закрыть, ее надо как минимум снять. Все-таки какой совет ты можешь мне дать?
— Никакого совета по поводу актерства. Стоит, наверное, прислушиваться к тому, что говорит тебе режиссер. По крайней мере, я всегда стараюсь это делать. Я не могу похвастаться такой широкой, большой актерской карьерой по некоторым причинам. Одна из которых: я и не искал особенно этой карьеры. Но тем не менее я жду, что найдется какой-то человек, который раскроет во мне этот закрытый, слипшийся бутон, и он распустится. Я верю, что в кино важно очень точное попадание человека в роль. Очень важно точное попадание в персонаж, в фильм, в канву, внутри которой он находится.
— У тебя были такие попадания?
— Мне кажется, люди, которые смотрят кино и видят меня на экране, всё равно помнят о том, кто я и где я.
— А может, и не надо ничего менять?
— Возможно, и не надо. У меня нет никакого страшного комплекса актера, потому что я, честно, к этой профессии отношусь очень скептически. Надо любить эту профессию, свято любить и посвящать этому жизнь, всего себя, невзирая на успехи или неудачи, невзирая на востребованность или невостребованность.
— Постой, ну ты же все-таки профессиональный актер. Окончил театральную академию в Питере.
— Я другое страшно люблю. Мне нравится, когда люди смеются в зале, мне нравится, когда смеются люди, с которыми я беседую, мне нравится создавать радостную, благоприятную атмосферу, чтобы люди вокруг больше улыбались.
— Скажи, ты всегда был лидером?
— Мне очень хотелось выделиться. Мне хотелось паясничать, поржать мне хотелось со всеми. Из-за этого много пробелов у меня в образовании, которые сейчас хотелось бы восполнить. Мне, например, хочется побольше разбираться в истории изобразительного искусства, истории мировой художественной культуры — мне вот сейчас это интересно, а тогда было наплевать. Недавно мы с женой Наташей были в Русском музее, где нам показали невероятного Малевича, Филонова, и это вызвало во мне эмоцию. А тогда, в школе, я плохо себя вел специально, чтобы выделиться. У меня даже такое прозвище было в школе — Выделение, потому что я всегда очень старался как-то себя проявить. Не в учебе. В десятом классе, например, я проколол нос.
— Смотрю на тебя — следов не осталось.
— На самом деле след есть. Моя жена лучше всех знает, где он, потому что она единственная из моих теперешних знакомых, кто видел меня с серьгой в носу. Ровно месяц я проходил так. Индустрия украшений для носа в 94-м году находилась в зачаточном состоянии. Поэтому я использовал самодельные украшения. Чего только я себе в нос не вставлял! Нос у меня ужасно болел. Но я так ходил, потому что мне очень хотелось выделиться.
— Что же такое произошло, если через месяц ты сказал себе решительное «нет»?
— Да я не знаю. Хотя нет, я знаю, что произошло. Резонанс как-то поутих. Да его, собственно, и не было. Просто все подумали: этот придурок себе еще и нос проколол — вот и всё. Через месяц я решил: да ну его — и стал ходить с сережкой в ухе. И долго ходил, наверное, года три.
— А в театральный институт ты пошел по инерции?
— Ну конечно же. Я себе так объяснял: я хочу получить это образование. А хочу ли я этим потом заниматься, потом и выяснится. Я стал работать…
— Параллельно с учебой?
— Я учился в институте и параллельно работал в ночном клубе. Я там вытряхивал пепельницы и мыл стаканы в баре. Родители меня не баловали деньгами, а мне как-то хотелось соответствовать.
— Соответствовать чему?
— Соответствовать жизни. Невозможно жить на те деньги, которые тебе платят в качестве стипендии в театральном институте. И я пошел работать.
— Сколько тебе было лет?
— Восемнадцать.
— Насколько я знаю, ты и женился первый раз в восемнадцать лет.
— Да.
— А почему так необходимо было в 18 лет идти в загс?
— Тут целый комплекс причин. Но это судьбоносное решение было принято. И в течение нескольких месяцев я гордо носил звание мужа и кольцо на пальце.
— Представляю, с каким «восторгом» приняли твою раннюю женитьбу многочисленные актерские родственники!
— После проколотого носа их было сложно удивить, я планку-то держал высоко. Я рад, что мои актерские родственники всегда оставляли мне возможность выбора. Мама вообще святая женщина, она мне говорила: что хочешь, то и делай. Помню, мне 14 лет, и я ухожу праздновать Новый год к друзьям. Мама, прощаясь, говорит мне: «Сынок, с наступающим Новым годом». Я говорю: «Мамочка, и тебя тоже». Беру рюкзак, а у меня там бутылки звенят. И мама смотрит на меня мудрыми грустными глазами и говорит: «Иди, сынок». И я ухожу. В этом, в общем-то, наша задача — говорить так своим детям. Папа, бабушка и дедушка тоже всегда давали мне возможность самостоятельно понять некоторую наивность собственных действий и ошибок, за что я им очень благодарен. И поэтому у нас всегда были совершенно замечательные отношения. Нет никаких затаенных обид.
— Понятно. Когда ты окончил театральный институт, ты хотел работать в театре или нет?
— Нет, к этому моменту уже было совершенно очевидно, что я в театре работать не буду. Честно говоря, никто особо и не предлагал.
— Для того, чтобы предложили, надо по крайней мере прийти в театр, на показ, как делают все выпускники.
— А зачем? Я и так учился на курсе при БДТ.
— На курсе при БДТ? А ты в спектаклях там играл?
— Я там играл в массовках, меня два раза выгоняли из этих массовок, снимали со спектаклей. Я, находясь еще на уровне массовки, не проявлял желания в ней играть. Не знаю, как бы сложилась моя судьба, если бы мне сказали: «Вот тебе роль, давай выходи на сцену, играй». Ограничиваться второстепенными ролями мне не хотелось — и с точки зрения финансовой, что, я еще раз подчеркиваю, для меня было очень важно… В то, что студенты театрального института питались святым духом, росой, былинками и желудями из Летнего сада, я не верю. Это такая же профессия, как и другие, кстати, очень непростая и очень жестокая профессия. Другая проблема, из-за которой я не стал играть в театре и почему я работал в ночном клубе и вел ночные программы, — я сова, категорическая сова. Я сова из фильма про Гарри Поттера, мать сов. И конечно, когда в 11.30 мне надо было прийти на репетицию…