Вадим Верник – Свободный полет. Беседы и эссе (страница 9)

— Знаешь что «бабуся»! Билетами тебя Танечка, я думаю, обеспечит. Только пусть в этом списке, кроме оперы и балета, будет еще и драматический театр. Ладно?

— Договорились. (Улыбается.)

Константин Богомолов

По лезвию ножа

В 2003 году Константин БОГОМОЛОВ, недавний выпускник ГИТИСа, репетировал в Российском Молодежном театре спектакль по пьесе классика абсурдистской драматургии Эжена Ионеско «Бескорыстный убийца». Эта пьеса довольно редко ставилась в России. Сам факт такой постановки показался мне интересным, и я решил сделать с Константином репортаж в своей программе «Кто там…». Вполне вероятно, что это было первое появление Богомолова на телеэкране.

Костя показался мне тогда довольно застенчивым молодым человеком, но при этом у него была четкая личностная и профессиональная позиция. Особенно мне понравились такие его слова: «Я существую в соответствии с философией абсурда: жизнь бессмысленна, и единственный возможный бунт против бессмысленности этой жизни — это жить на полную катушку». С тех пор ничего не изменилось. Богомолов и сегодня живет «на полную катушку» — удивляя, шокируя и восхищая своих преданных зрителей, а их у Богомолова немало.

Однажды я ехал за рулем автомобиля по Олимпийскому проспекту и вдруг вижу, как вдалеке «голосует» человек с розовым рюкзаком. Подъезжаю поближе: передо мной стоит Богомолов. Я подвез его до Ленкома, где он ставил тогда «Князя» по «Идиоту» Достоевского. Позже я спросил у Кости, почему рюкзак розовый? «Захотелось ядреного цвета и хамства какого-то», и это был исчерпывающий ответ.

Для Богомолова процесс репетиции — во многом бойцовский ринг, или, как он сам говорит, врачебный кабинет. Порой режиссер Богомолов довольно жестко общается с актерами: «Если надо делать „процедуру“ без анестезии — значит, так и будет. Если надо сказать „пациенту“ неутешительный диагноз, я обязательно скажу. Только так наступает настоящее доверие». Или недоверие. Например, Рената Литвинова ушла из спектакля «Карамазовы» за две недели до премьеры (она репетировала роль Лизы Хохлаковой). «Я нежно люблю Ренату, — сказал мне позже Костя, — восхищаюсь ее творчеством. Но на такой поступок Ренаты я не обижался ни секунды. Как и в тех случаях, когда я расставался с другими актерами». И добавил: «Это просто работа».

А вот еще один показательный случай «просто работы» Богомолова. За две недели до премьеры «Князя» (роковая цифра для Кости!) он снял с роли Мышкина ведущего актера Ленкома. «Это актер огромного дарования, — признался Богомолов. — Но под конец работы что-то стало не складываться. Правда, у меня не возникло проблемы спустя четыре дня после того, как мы расстались, сказать этому актеру: вы знаете, наверное, я ошибся, — давайте вы будете играть Мышкина. На что актер ответил: извините, я не вернусь в эту работу. Я понял этого актера и стал репетировать роль Мышкина сам». В результате Мышкин в исполнении Богомолова стал мощным актерским откровением. Так же, как позднее сыгранный им герой в спектакле Кирилла Серебренникова «Машина Мюллер».

В 2015-м Богомолов поставил в МХТ имени Чехова острый провокативный спектакль «Мушкетёры. Сага. Часть первая». Здесь он не только режиссер, но и автор текста.

— Я знаю, что история с «Мушкетёрами» начиналась, останавливалась, потом продолжалась вновь. Она тебя не отпускала.

— Всё началось просто с идеи. Сначала было желание поставить «Гамлета», потом я понял, что не хочу делать мрачную историю в духе «Карамазовых» (спектакль Богомолова в МХТ. — Прим.). Мне захотелось абсолютно свободного сочинения, какого-то безумия. И возник материал «Три мушкетёра», который дает возможность фантазировать как угодно. Поначалу я работал с текстами Дюма, потом возникло ощущение, что я продолжаю крутиться в режиме некой инсценировки всем знакомого романа, а хотелось большего безумия и свободы. И мы отдались этой свободе. В какой-то момент и актеры, и я почувствовали, что хотим работать исключительно с новым текстом. Мы поняли, что возникает новая, самостоятельная история, которая только лишь отталкивается от мифов о мушкетерах. Действие перенесено в Россию, хотя и не в Россию, там есть и король, и королева, но это не король и королева из романа Дюма. Вроде бы есть Атос, Портос и Арамис, но это не те мушкетеры, которые знакомы нам с детства. Есть кардинал, но опять же не тот кардинал, что у Дюма. Есть любовь д’Артаньяна, юного провинциала, который приезжает в столичный город и оказывается в компании мушкетеров. Есть и ссоры, и предательства. Эта история густо замешена на каком-то сюре, но вдруг она превращается в совершеннейший карнавал, фантазию, которая полностью отрывается от почвы Дюма. И уже парит в других стратосферах.

— Мне понравилась твоя фраза «захотелось большего безумия».

— Безумие — это пилить сук, на котором ты сидишь, или входить в воду, когда не знаешь, глубоко там или нет. Прыгать куда-то, когда не знаешь, сколько там метров. Я говорю исключительно о творчестве. В жизни риск я ненавижу. Я верю в формулу «не искушай Господа Бога», для меня это вообще главная заповедь. Я считаю, что не надо искушать судьбу. Ненавижу риск, ненавижу кредиты. Однажды я брал кредит, больше не буду. Не люблю ощущение нестабильности. В жизни не люблю. А риск в творчестве — это единственное, что определяет возможный прорыв. Безумство может обретать самую разную форму. Это может быть тихий спектакль, как «Юбилей ювелира», тоже по-своему безумный: полтора часа артисты без какого-либо эмоционального взрыва очень спокойно разговаривают, и за весь спектакль меняется всего три-пять мизансцен. «Мушкетёры» — совсем другое безумство, где совершенно дикий текст, который было сложно освоить актерам. Это тот способ существования на сцене, который я до сих пор активно не использовал.

— Что ты имеешь в виду?

— Этот гипертеатральный способ, экспрессивный, утрированный. Для себя мы эту форму назвали романтическим эпосом, треш-эпосом. Это значит не сваливаться ни в сторону стеба, ни в сторону глупого, скотского серьеза. Идти по лезвию ножа, когда зритель не понимает: «Вы это серьезно или издеваетесь?» Постоянно достигать какой-то сверхсерьезной интонации, потом ее опрокидывать в иронию, и наоборот. В спектакле минимальное количество постановочных средств, всё строится на игре актеров.

— В «Мушкетёрах» ты ставишь перед актерами просто невероятные задачи. Мой брат Игорь играет Арамиса, и у его героя колоссальная амплитуда чувств и состояний!

— Тут все не сразу поняли, что надо играть. (Улыбается.) Я предупредил актеров, что это совершенно отчаянная история. Конечно, когда режиссер приходит и говорит «Всё, что вы делали раньше, выбрасывайте и осваивайте новое», для актеров это шок, стрессовая ситуация. И перед Мариной Зудиной стояла очень сложная задача, даже несмотря на то, что она последние пять лет работала со мной достаточно много. И Игорю Миркурбанову было непросто, я уже не говорю об Игоре Вернике, с которым последний раз мы встречались на «Событии» Набокова. Понятно, что мои технологии меняются и я как режиссер меняюсь. Конечно же, для Игоря Верника это была работа с новым режиссером, а не с тем, знакомым. Но только такая позиция — позиция отказа от предыдущих достижений в пользу радикального обновления — приводит к свершениям, которые меняют наше представление о том, что возможно в театре и что есть театр вообще.

— А как ты относишься к реакции публики? Ведь то, что ты делаешь в театре, кого-то восхищает, а кого-то раздражает.

— Мне это нравится. Потому что это реакция. С моих спектаклей сначала уходит много людей, но тем не менее зал каждый раз наполняется. Люди уходят не просто потому, что им скучно, — в большинстве своем они уходят в раздражении, хлопают дверью. Они говорят: «Такого не может быть, это не театр, это бред, фигня, ужас, безобразие». А в итоге эти люди приводят за собой новых любопытствующих…

— …посмотреть на то «безобразие», которое ты сотворил.

— Конечно. Поэтому я и люблю такую реакцию. Она про неравнодушных.

— Не просто про неравнодушных. Я неоднократно слышал мнение, что спектакль «Мушкетёры» не отпускает зрителей и на второй-третий день. Так было и со мной.

— Это важная реакция. Всё самое интересное в спектакле должно происходить после его окончания — в головах зрителей.

— В свое время ты попробовал втянуть меня в актерскую воронку. Это, конечно, была авантюра, но я с удовольствием репетировал в твоем спектакле «Уход», да еще в партнерстве с Олегом Павловичем Табаковым! И знаешь, внутренне меня всё это сильно раскрепостило.

— Профессия актера — это в принципе профессия психотерапевтического свойства. Она пробуждает в человеке и темные энергии, но при правильном подходе обучает главному — любить себя таким, какой ты есть, уважать себя и не пытаться подстраиваться под кого-либо. Я часто говорю актерам: «Ребята, репетиционный зал — это врачебный кабинет. Всё, что происходит здесь, — наша тайна». Поэтому я не пускаю на репетиции людей со стороны.

— Поскольку я был на твоих репетициях, то могу чуть-чуть приоткрыть эту завесу тайны. Например, у тебя в ноутбуке постоянно играет музыка, ты тихо общаешься с актерами (во всяком случае, так было на наших репетициях). Такая своего рода медитация.