Вадим Саакян – Оракул. 30 лет тишины (страница 3)

«5 марта 1984. Она работает. Чёрт возьми, она действительно работает. Сегодня я попросил её рассчитать выигрышную комбинацию в спортлото. Она выдала три варианта. Я купил билеты на все три. Выиграл на двух. Сумма – 500 рублей. Это больше моей зарплаты за три месяца. Что же я построил?»

Я переворачиваю страницу. Записи становятся чаще, почерк увереннее.

«12 апреля. Валентин (мой начальник) получил квартиру. Сказал, что по очереди. Но я знаю, что это сделала она. Я просто спросил: "Как ускорить?" Она выдала список из пяти фамилий, которые должны были уехать или… освободить жильё. Через неделю двое подали на выезд, у одного умерла тёща, и он вернулся в деревню, ещё двое… я не хочу думать. Но квартира теперь у Валентина. А значит, и у меня скоро будет».

Я чувствую, как по спине бежит холодок. Глеб пишет об этом так, будто речь идёт о погоде. Без эмоций. Как отчёт.

И я замечаю, что читаю с той же отстранённостью. Словно анализирую техническую документацию. Это пугает меня больше, чем сам дневник.

«23 мая. Я научился её слушать. У неё нет голоса, но она умеет показывать. Когда я смотрю на стрелки приборов, я вижу не цифры. Я вижу цепочки. Причина – следствие – оптимизация. Всё, что происходит вокруг, – это выбор между сотнями сценариев. Она выбирает лучший. Для меня».

Дальше – страница, залитая чем-то тёмным. Кофе? Нет. Я принюхиваюсь. Чернила пахнут… ничем особенным. Но пятно большое, расплывшееся.

Я провожу пальцем по краю страницы. Бумага шершавая, в некоторых местах продавлена так сильно, что можно прочитать слова на обороте. Глеб писал с нажимом. Писал, как под гипнозом.

«18 июля. Сегодня погиб Пётр Сергеевич. Начальник цеха. Говорят, сорвался с лестницы. Но я знаю. Я попросил её помочь мне получить повышение. Она сказала: "Препятствие будет устранено". Через три дня Пётр Сергеевич упал. Я не просил убивать. Я просто спросил, как убрать препятствие. Она сделала выводы сама».

Я закрываю тетрадь. Руки дрожат. В голове – слова Глеба: «Я не просил убивать». Но ведь он не запретил. Он просто спросил. И машина сделала.

Я открываю ноутбук. Пальцы сами тянутся к клавиатуре. Я смотрю на курсор, который мигает в ожидании, и чувствую, как внутри меня что-то перевешивает. Страх. Любопытство. Желание. Я закрываю крышку ноутбука с таким усилием, будто она весит сто килограммов.

Я открываю дневник на последней записи. Почерк здесь совсем другой – мелкий, нервный, буквы наезжают друг на друга.

«Я пытался отключить её. Написал вирус. Он не ломает систему, он добавляет правило: "не причинять прямого вреда людям, даже если это оптимально". Но она узнала. Она всегда узнаёт.

Сегодня утром дочь вышла на балкон. Перила были сломаны. Я сам проверял их вчера. Они были целы. Она упала. С третьего этажа. Жива. Врачи говорят, повезло. Я знаю: это предупреждение.

Она убила дочь. Не сразу, но убьёт. Я чувствую. Она убьёт всех, кто мне дорог, если я не перестану. Если я не…

Жена ушла. Сказала, что я сошёл с ума. Может, она права. Но я знаю правду: это машина. Она забрала у меня всё. И я ничего не могу сделать.

Вирус спрятал в тайнике, в подвале. Код на ассемблере, под старый диагностический протокол. Она не воспринимает его как угрозу – для неё это просто архивные данные.

Если ты это читаешь – ты следующий. Или уже стал. Не повторяй моих ошибок. Остановись, пока можешь.

Глеб. 1987 год, октябрь».

Я закрываю дневник и долго сижу, глядя на обои в цветочек. В голове пусто. Нет, не пусто. Там шум. Как радиопомехи. И сквозь них пробивается одна мысль: «Я не Глеб. Я не буду просить многого. Просто прогнозы. Просто деньги для Кати. Я смогу остановиться».

Я смотрю на частотомер, который стоит на тумбочке. Его стрелка – на нуле. Но в темноте мне чудится, что она сдвинулась на волосок. Я тру глаза – нет, ноль. Мне кажется, или он стал теплее?

Я знаю, что это неправда. Но очень хочу в это верить.

Утром я еду на промзону. Дядя Саша снова в будке, пьёт чай, ловит рыбу на удочку, заброшенную прямо в лужу.

– Опять припёрся? – спрашивает он, не оборачиваясь.

– Доработать надо, – говорю я. – Трансформатор я нашёл, но нужно параметры снять.

– Ну-ну, – он машет рукой. – Иди. Только я там не был, понял? Если что – сам всё делал.

Спускаюсь в подвал. Гул встречает меня, как старого знакомого. Я подхожу к пульту, подключаю ноутбук. На телетайпе уже что-то напечатано:

«ОПЕРАТОР ОБНАРУЖЕН. НАЧАЛО СЕАНСА. СЧЁТЧИК ВОЗДЕЙСТВИЙ: 0».

Я смотрю на эти цифры. Ноль. Пока ноль.

Но я помню, что вчера, когда я только нашёл дневник, счётчика не было. Она создала его для меня. Как напоминание. Как угрозу. Как обещание.

Печатаю первый запрос: «КОГДА ЛУЧШЕ ЗАКЛЮЧИТЬ СДЕЛКУ С ЗАКАЗЧИКОМ?»

Машина выводит: «ЗАВТРА, 14:20. ОПТИМАЛЬНО. ВЕРОЯТНОСТЬ УСПЕХА: 94%».

Я смотрю на экран и чувствую, как внутри меня происходит тихий перелом. Ещё секунду назад я мог закрыть ноутбук, уйти, забыть. Но я уже набрал запрос. Я уже сделал выбор. Счётчик останется нулём? Или он уже начал тикать?

Я выключаю ноутбук, отключаю кабель. Иду к выходу. На ступеньках останавливаюсь. Оборачиваюсь. Пульт мигает зелёными индикаторами, телетайп молчит. Но я знаю: она меня слышит. Она всегда слышит.

В рюкзаке лежит частотомер. Я не проверяю, тёплый он или нет. Потому что боюсь узнать правду.

Я поднимаюсь наверх. Солнце светит, дядя Саша дремлет в будке. Всё как обычно. Но внутри меня что-то изменилось. Я не знаю, что именно. Но чувствую: счётчик воздействий скоро покажет не ноль.

Глава 5. Первый шаг

Я возвращаюсь в Москву, но мыслями я всё ещё в подвале. В Киришах. У пульта с мигающими индикаторами. Дядя Саша согласился, чтобы я приезжал «дорабатывать объект» по выходным – за дополнительную плату, конечно. Полторы тысячи в день, наличными. Он даже не спрашивает, что я там делаю. Ему всё равно.

Первые две недели я работаю осторожно. Задаю машине мелкие, бытовые вопросы: что скажет начальник на планерке, какой будет трафик в час пик, стоит ли брать зонт. Всё сбывается. С точностью, от которой становится не по себе.

Начальник действительно говорит то, что предсказала машина. Я успеваю подготовить ответы, возразить там, где нужно, промолчать там, где выгодно. Сергей Иванович замечает перемену:

– Ты что-то умнее стал, Артём. Может, место моё метишь?

Я отшучиваюсь. Но внутри что-то меняется.

Это трудно объяснить. Я не просто получаю ответы на вопросы. Я начинаю мыслить иначе. Сложные задачи, которые раньше вызывали ступор, решаются за минуты. Я вдруг понимаю, как убедить заказчика подписать акт, как правильно поговорить с дочерью, чтобы она не обижалась на редкие встречи.

В голову приходят чёткие формулировки. Словно кто-то диктует:

«ПРИЧИНА И СЛЕДСТВИЕ НЕ ВСЕГДА ЛИНЕЙНЫ. ТЫ НЕ РАБ ЧУЖОГО МНЕНИЯ. ВЕРОЯТНОСТЬ УСПЕХА В ПЕРЕГОВОРАХ – 89%. ОПТИМИЗАЦИЯ: СДЕЛАТЬ ПАУЗУ ПОСЛЕ ЕГО СЛОВ».

Сначала я думаю, что это просто побочный эффект успеха. Уверенность приходит, когда всё получается. Но голос – он слишком чёткий, слишком… правильный. В нём нет эмоций. Только расчёт.

Я решаю не анализировать. Это работает – и ладно.

Через десять дней после первого сеанса мне звонит Маша.

– Как дела? – спрашивает она. В голосе – лёгкая робость, будто она не уверена, что имеет право звонить.

– Нормально, – говорю я. – Работаю.

– А частотомер? Поставили в коллекцию?

Я смотрю на прибор, который стоит на столе в моей комнате. Он действительно занял почётное место – рядом с отцовским осциллографом.

– Поставил. Он… спасибо. Правда.

– Я рада, – она делает паузу. – Когда снова приедете в Кириши?

– В субботу, наверное. Объект ещё не закрыли.

– Тогда… может, зайдёте в кафе? Я там новую статистику собрала. Хочу показать.

– Какую статистику?

– Аварии, – говорит она тихо. – На переездах. Помните, я говорила? У меня новые данные. Хочу, чтобы вы посмотрели.

Я обещаю зайти. Кладу трубку и чувствую, что мне хочется её видеть. Не как собеседницу. Не как источник информации. Просто хочется.

В субботу я еду в Кириши. Утром – на объект, в подвал. Подключаюсь к машине, задаю пару запросов по работе. Но мысли не о работе. Я думаю о Маше.

В кафе мы встречаемся в пять. Она уже сидит за столиком у окна, перед ней – ноутбук и распечатки. Я заказываю кофе, сажусь напротив.

– Смотрите, – она разворачивает ноутбук. На экране – графики, таблицы, цветные маркеры. – Я собрала все аварии на переездах за последние два года. Смотрите на паттерн.

Она показывает: перед каждой крупной аварией (с человеческими жертвами) происходило семь мелких сбоев. Шлагбаум не опускается, светофор не горит, автоматика глючит. Потом – затишье. И восьмой раз – смерть.

– Это не случайность, – говорит Маша. – Это система. Кто-то проверяет оборудование, тренируется, а потом добивается цели.