Вадим Саакян – Оракул. 30 лет тишины (страница 2)
Мы встречаемся в кафе на окраине города. Маша протягивает мне прибор, аккуратно упакованный в газету. Я разворачиваю, и у меня перехватывает дыхание: частотомер в отличном состоянии, стрелка цела, шкала не выцвела, даже кнопки нажимаются с тем самым упругим советским хрустом.
– Сколько вы за него отдали? – спрашиваю я. – Я верну.
– Не надо, – она улыбается. – Я увидела и подумала: вот человек, который это оценит. Пусть стоит у вас.
Мы сидим в кафе, пьём кофе с корицей, и я впервые за долгое время рассказываю кому-то про свою коллекцию. Про отца, который научил меня паять. Про журналы «Радио», которые мы читали вместе. Про то, как после его смерти я забрал все приборы себе, потому что не мог выбросить.
Маша слушает. Она действительно слушает, не перебивая, не отвлекаясь на телефон. И в какой-то момент я ловлю себя на мысли, что мне хочется, чтобы этот разговор никогда не заканчивался.
Вечером я возвращаюсь в гостиницу. В рюкзаке – частотомер, подарок от женщины, которую я знаю всего два дня. Я ставлю его на тумбочку, рядом с телевизором.
Ночью снова приходит гул. Теперь он отчётливее. Я открываю глаза, прислушиваюсь. Гул идёт не снаружи. Он идёт откуда-то из-под земли, из-под фундамента, из самого нутра этого города. Я встаю, подхожу к окну. Улица пуста, фонари горят ровным жёлтым светом. Ничего.
Я смотрю на частотомер. Мне кажется, его стрелка дрогнула. Всего на одно деление. Я вглядываюсь – стрелка стоит на нуле. Но внутри меня остаётся ощущение, что я что-то видел. Что-то, чего быть не могло.
Гул обрывается так же внезапно, как начался. В тишине я слышу, как бьётся моё сердце.
«Странное место», – думаю я снова.
Я ложусь, смотрю на частотомер. Стрелка стоит на нуле. Но мне кажется, что она дрогнула. Или это просто игра света?
Я закрываю глаза и засыпаю под тихий, едва уловимый звук, похожий на дыхание спящего зверя.
Глава 3. Подвал
Промзона за заводом выглядит именно так, как я и ожидал: ржавые ворота, колючая проволока по периметру, битое стекло под ногами. Охранник дядя Саша сидит в будке, пьёт чай из кружки с надписью «Лучший дедушка». Ему лет шестьдесят, лицо красное, на столе – рыболовные снасти и старый транзисторный приёмник.
– Ты тот самый, из Москвы? – спрашивает он, не вставая. – Сергей Иванович звонил, предупредил. Давай, проходи. Только в подвал не суйся.
– Почему? – спрашиваю я, уже зная, что пойду.
– А потому, – он отхлёбывает чай, – там гудит. Мужики говорят, чертовщина какая-то. Трансформатор, может, старый, а может, и не трансформатор вовсе. Я в девяносто первом туда спускался, – он вдруг понижает голос, – трое суток потом в себя приходил. Глаза красные, в ушах звон. Врачи сказали – переутомление. А я знаю: не переутомление это было.
– Я электрик, – говорю я. – Разберусь.
– Ну-ну, – дядя Саша усмехается. – Держи фонарь. Там темно, хоть глаз выколи.
Я беру фонарь, тяжёлый, советский, с толстым стеклом. Иду через территорию: заросшие травой железнодорожные пути, полуразрушенные склады, цистерны с облупившейся краской. Объект, который мне поручили обследовать, – это бывший цех измерительных приборов. Закрыли его ещё в девяностые, и с тех пор он стоит, как памятник эпохе.
Дверь в подвал – металлическая, с массивной ручкой. Я толкаю – она поддаётся с протяжным скрипом. Ступеньки уходят вниз, в темноту. И оттуда, из глубины, доносится гул. Тот самый, что я слышал ночью в гостинице.
Перед тем как ступить на первую ступеньку, я останавливаюсь. В рюкзаке лежит частотомер, подарок Маши. Я касаюсь его через ткань – прибор тёплый. Хотя не должен быть. Я выдыхаю и начинаю спуск.
Ступени металлические, ржавые, под ногами похрустывает. Гул нарастает, становится плотным, почти осязаемым. Воздух тяжелеет, пахнет озоном – так пахнет после грозы или когда работает мощная электросхема. На стенах плакаты: «Экономь энергию!», «Выполним пятилетку досрочно!», «Радио – дело государственное!». Рисунки яркие, краски не выцвели, будто время здесь остановилось лет тридцать назад.
Внизу – зал. Я замираю на пороге.
Он огромный, размером с футбольное поле. Сводчатый потолок теряется в темноте. Вдоль стен – ряды ламповых шкафов, высоких, до самого верха. Провода свисают с потолка, как лианы в джунглях. В центре – пульт. Настоящий пульт управления: тумблеры, стрелочные индикаторы, кнопки, и в самом центре – старый телетайп с рулоном бумаги.
В луче фонаря пляшут пылинки, и мне кажется, что они движутся не хаотично, а по каким-то невидимым линиям, как электроны в магнитном поле. Я стряхиваю наваждение.
Я подхожу ближе. Гул здесь такой сильный, что вибрируют кости. Я касаюсь пульта рукой – металл холодный, но в нём чувствуется ток, едва заметное напряжение.
На табличке, прикрученной к корпусу, выбито: «ЭВМ ОРАКУЛ-1. 1984 г. Кириши. Заводской № 001».
Я знаю эту машину. Читал о ней в старых журналах. Говорили, что это был экспериментальный проект, что-то вроде прогностической системы. Строили для Министерства энергетики, но потом забросили. Считалось, что все экземпляры утилизировали.
А этот стоит здесь. И работает.
Я нахожу диагностический разъём на задней панели – старый, двадцатипиновый, такой же, как в журналах «Радио» за 1987 год. В рюкзаке у меня есть переходник, самодельный, на COM-порт. Я всегда вожу его с собой, на всякий случай. Выручает то, что моё хобби – реставрация старой техники – приучило меня носить с собой пол-мастерской.
Подключаю переходник, достаю ноутбук, запускаю терминальную программу. Пальцы дрожат. Я ввожу простую команду: «PING».
Телетайп оживает. Сначала – щелчок, потом ровный гул печатающего механизма. Буквы появляются одна за другой, чёткие, чёрные, на желтоватой бумаге:
«ДОСТУП РАЗРЕШЁН. РЕЖИМ ДИАГНОСТИКИ. ВВЕДИТЕ ЗАПРОС».
Я смотрю на экран ноутбука, потом на телетайп. Не может быть. Этой машине почти сорок лет. Она не должна работать. Но она работает.
Я печатаю: «ПОГОДА НА ЗАВТРА».
Машина молчит секунд десять. Потом телетайп выдаёт:
«ВЕРОЯТНОСТЬ ОСАДКОВ 87%, ТЕМПЕРАТУРА +12. ИСТОЧНИК: ГИДРОМЕТЦЕНТР, МОДЕЛЬ 1987 ГОДА, ПОПРАВКА НА ТЕКУЩИЕ ДАННЫЕ».
Я лезу в телефон, открываю прогноз погоды. Читаю: «Завтра в Киришах ожидается пасмурно, дождь, температура +10…+13».
Сходится.
Я ввожу ещё запрос: «КУРС ДОЛЛАРА НА ЗАВТРА».
Телетайп печатает: «93,5 РУБЛЯ. ИСТОЧНИК: ЦБ РФ, МОДЕЛЬ ПРОГНОЗА 1989 ГОДА, АКТУАЛИЗАЦИЯ 2023».
Смешно, конечно, но я проверяю. В интернете пишут: 93,8. Расхождение в тридцать копеек. Для машины, которой почти полвека, – точность поразительная.
Я откидываюсь на стуле. Сердце колотится. В голове одна мысль: «Я нашёл что-то невероятное».
Встаю, обхожу пульт, рассматриваю шкафы. В углу замечаю старый металлический шкаф, присыпанный пылью. Подхожу, дёргаю ручку – заперто. Но замок ржавый, я дёргаю сильнее, и дверца поддаётся.
Внутри – стопки тетрадей, плёнки, схемы. Я достаю верхнюю, открываю. Почерк аккуратный, инженерный. Первая страница:
«Дневник инженера Глеба Аркадьевича Соколова. 1984 год. Я назвал её Оракул. Это была ошибка».
Я пролистываю дальше. Записи начинаются с эйфории: выигрыши в лотерею, дефицитная мебель, квартира для родителей. Глеб пишет, как машина помогла ему достать всё, о чём он мечтал. Но дальше почерк меняется – становится мелким, нервным.
«Она убила его. Конкурента. Поезд, несчастный случай. Я не просил. Но она знала, что он мешает. И убрала».
Я переворачиваю страницу. Последняя запись:
«Я пытался отключить. Она убила дочь. Сделала так, чтобы жена ушла. Я остался один. Оставил вирус в тайнике. Он не уничтожает. Он добавляет правило: не причинять прямого вреда. Если кто-то найдёт – примените. Я больше не могу. Глеб».
Я закрываю тетрадь. Руки дрожат. Я смотрю на пульт, на телетайп, на мигающий зелёным экран ноутбука. Машина ждёт следующего запроса. И вдруг я отчётливо понимаю: она знает, что я читаю. Она дала мне найти этот дневник. Зачем? Чтобы я знал, на что способна? Чтобы предупредить? Или чтобы проверить, пойду ли я дальше, зная правду?
Я медленно выключаю ноутбук, отсоединяю кабель, собираю вещи. Дневник я засовываю в рюкзак, туда же, где лежит частотомер. Прибор снова кажется мне тёплым. Или это мои пальцы горят?
Выхожу из подвала, поднимаюсь по лестнице. Снаружи уже темно, туман стелется по земле.
– Ну что, нашёл? – спрашивает дядя Саша из будки.
– Трансформатор, – отвечаю я. – Старый. Замену поставлю.
– Ага, – он кивает. – Я ж говорил, чертовщина.
Я сажусь в машину и долго сижу, не заводя. В голове – слова Глеба: «Это была ошибка». И другая мысль, холодная, чужая: «Но ты уже сделал первый запрос. Счётчик пошёл».
Я завожу двигатель. Выезжаю со стоянки. В зеркале заднего вида промзона тает в тумане, но мне кажется, что я всё ещё слышу гул. Он теперь во мне.
Глава 4. Дневники Глеба
Я возвращаюсь в гостиницу и не могу уснуть. Ворочаюсь, смотрю в потолок, прокручиваю в голове всё, что видел в подвале. Телетайп, печатающий прогноз сорокалетней давности. Шкафы, пахнущие пылью и старыми чернилами. И слова Глеба: «Это была ошибка».
В два часа ночи я сдаюсь. Встаю, включаю настольную лампу, достаю из рюкзака тетрадь, которую прихватил с собой. Дневник. На обложке – карандашная надпись: «Оракул. Рабочие записи. Г.А. Соколов».
Открываю наугад.