Вадим Ревин – Сиромаха (страница 9)

Постепенно я оправился от того количества адреналина, что выплеснулось в мою кровь, когда я боролся за жизнь в бурлящих водах Днепра. Дрожь из рук ушла. В голове появилась ясность. Пелена ушла. Сознание вновь обрело функцию логически мыслить. Возник вопрос, который начал давить, требуя ответов и объяснений.

Сопоставляя пазлы из сюжетов произошедшего сейчас со мною, я не мог найти одно связующее звено. Меня буквально давила одна мысль — каким образом Фесько оказался на том же островке, куда вынесло мое бренное, изможденное тело?! Казак был сух одеждой, не изнеможден, еще и лукаво улыбался, глядя на моё хмурое лицо. Недоумевая, я мысленно спрашивал сам себя и не находил ответа. Спросить напрямую своего наставника не хватало решимости. Но, будто провидение играло бал. Сотник пристально посмотрел на меня и словно прочитал в моих глазах все, о чем я хотел спросить.

— Не дошло? — с каким-то сарказмом в голосе вдруг спросил Фесько, устав ждать моего невысказанного вопроса. Наверное, у меня все на лице читалось, что я о нем думаю. «Ну, не святой же ты дух, который умеет ходить по воде?!»

Не говоря ни слова, я лишь помотал головой. Крупные капли воды с волос упали мне на лицо. Я не обратил на это никакого внимания, в принципе, я и не заметил этого. Все мое тело сейчас представляло, если выражаться образно, одну большую каплю воды. Съедало легкое негодование, грозившее перерасти в обиду. Если действительно есть, какой-то путь, тропа, по которой можно пройти на этот остров, то… Зачем?! Меня снова начало потряхивать.

— Здесь, между зарослями камыша есть поваленное дерево, — прерывая мои размышления, произнес сотник, как ни в чем не бывало. Мне даже показалось, что он позевывал, говоря очевидное. Потянулся до хруста. Взглянул на меня. — Не заметил?

Я отрицательно покачал головой. Сотник удовлетворено кивнул, продолжая:

— Ветки его связаны меж собой и укрыты таким же камышом так, что образуется небольшой лаз. С воды, как ни старайся, не увидишь ни дерева, ни лаза. Да и с суши просто так не найдешь, если не знаешь об этом секрете.

— Я не знал.

— Мало, кто знает.

Сотник хмыкнул и глянул на меня, как на дитя неразумное. Кто ж военные секреты выдает? Но мне было все равно обидно, и я продолжил:

— А зачем тогда было нужно мне жизнью рисковать? Я же мог утонуть! Об камни головой стукнуться! Да мало ли что! — мой вопрос, по всей видимости, звучал довольно глупо, так как лицо сотенного командира исказилось в недовольной гримасе. Не видел, чтобы они тут лимоны ели, но гримаса была один в один. И хоть я спорил с самим сотником, моя спесь не уходила, зарождая злобу и ярость.

— А до тебя так и не дошло, что происходило сегодня, и для чего все это было нужно? — в сердцах спросил Фесько и, не дожидаясь ответа, добавил, не давая мне вставить реплику. — Я тебя сегодня, стервеца, проверял на прочность. Годишься ли ты в сечевики или так себе, одно название. Жестоко?! Да! Я не спорю, что ты мог утонуть или стукнуться об камень — с тебя бы сталось! Но, хлопец! Очнись! Давно ли над тобой потешаться перестали? Не пора ли взрослеть?! Подумай, можно сказать, сегодня ты себе, этой проверкой, дорогу открыл в братство казацкое!

Я задохнулся, пристыженный чужими словами.

— Да я… — попытка оправдаться закончилась, не успев начаться.

— А ты, шельма, мне вопросы задавать пытаешься о том, как можно было избежать этого испытания! Думаешь, махать шашкой — это уже быть казаком? Отвечай!

— Прости, дядько Фесько, ибо грешен я в своих домыслах нерадивых, — искренне извинился я, шепча слова, поняв, что перегнул палку. Рука непроизвольно перекрестилась, подтверждая искренность сказанного.

На удивление, сотник не упрекнул меня за «дядько». Наоборот, посмотрел по-отечески и сразу смягчился:

— То-то, прости! Для тебя, дурня, все это. Ты на Сечи сколько?

Я пожал плечами, мол мало. Не скажешь же ему, что для меня каждый прожитый день, как маленькая жизнь.

— Вот именно! Совсем ничего. А уже удостоился испытаний, о которых новички только мечтать могут. Не можешь понять, что, только пройдя все это, — Фесько обвел рукой в воздухе полукруг, — ты станешь истинным воином и с честью будешь принят в братство сечевое.

Каждое слово моего наставника отдавалось внутри меня, будто колокол на церкви родном моем поселке. И с каждым таким воображаемым ударом, во мне рождалось нечто новое, не испытываемое до селя. Я не мог пока понять, что именно, но постепенно приходило осознание того, что я становлюсь причастным к чему — то великому, таинственному и могучему.

— Прости за ради Христа, — вырвалось у меня изнутри. Я сам удивился той интонации и тому чувству, с которым это было произнесено. Возникло ощущение, что все сказанное мною, относилось не к совершенно чужому человеку, о существовании которого я дней десять тому назад и не знал вовсе, но к близкому и родному, брату, другу, в общем к тому, кому отдал бы последнюю рубашку. Сотник посмотрел мне в глаза. Взгляд был серьезным, но в этом взгляде я почувствовал ту заботу, что проявляет наставник о своем нерадивом ученике. Он протянул мне руку, насколько мне хватило сил, я пожал ее, и мы обнялись по-мужски, крепко.

— Бог простит, Сиромаха, и ты меня прости, — ответил сотник и тут же добавил. — Но по-иному, сам понимаешь, никак нельзя. Или ты или тебя. Другого не дано.

— Я понял, дядько Фесько, — сказал я уже более уверенно, тем более что со стороны сотника насчет обращения «дядько» претензий не слышалось, как раньше. Значит я не зря барахтался в холодной воде и действительно заслужил расположение такого бывалого воина, как сотник Фесько.

— Все, хлопче, пора до Нэньки, — распорядился мой наставник, гася улыбку в усах. — Темнеть будет скоро.

Голос у него вновь приобрел строгие нотки. Но мне это даже нравилось. Теперь я осознал, что за новые ощущения возникали в моей душе. Такое чувство рождается, когда человек побеждает свой страх. Тебя уже не страшат ни заросли, колышущихся от ветра кустов, за которыми может прятаться враг или дикий зверь; ни бурные воды Днипро-Батьки, с которым ты практически боролся, выгребая свою жизнь из леденящей душу стихии, да и (не приведи Господь, конечно) Жадан с его любимым удлиненным, с металлическим наконечником батюгом, тоже казался теперь не таким уж грозным, как рисовало его мое воображение. Это чувство росло во мне, словно дерево. В этот момент хотелось выхватить шашку и помчаться вперед, к тем самым кустам, где по словам Фесько год назад сидел отряд турков. Врезаться в него с лету и рубить, рубить наотмашь. Но мозг мой все же упрямо тормозил мои порывы, отдаваясь тяжелым эхом мыслей в голове: «Ты не мальчишка, чтобы отдаваться на волю чувств! Если похвалили один раз, не означает, что ты уже стал своим! Ты еще не знаешь, что такое настоящий бой, а вдруг трухнёшь, испугаешься, а там и накажут по всей строгости!» И это сработало, как якорь для корабля, как холодный душ в жаркую погоду. Я будто снова оказался в объятиях Днепра. Внутренний голос подсказывал мне: «Не торопись. Всему свое время!» Все хорошо, что хоть я и попал в тело отрока, но разум и душа остались прежними — взрослого, с большим мешком жизненного опыта за спиной, мужчины.

— Знаешь, что самое важное для каждого казака здесь? — нарушил молчание сотник.

Я вопросительно качнул головой.

— Важнее чувства свободы и ощущения того, что Сечь твоя Нэнька, нет для казака! — с легкой ноткой торжественности в голосе, произнес Фесько. — Где бы ты ни был, но Сечь, если ты сроднился с ней, всегда остается с тобой.

— Я буду очень стараться стать для нее родным, — ответил я, не задумываясь долго. — Искренне хочу стать настоящим воином!

— Станешь, Сиромаха, — похлопал меня по плечу Фесько. — Непременно станешь. Иначе бы ты не оказался здесь. К Сечи, как и к Господу, у каждого своя дорога.

Я снова на минуту задумался, осознавая сказанное сотником. Неужели так и было задумано провидением, чтобы меня, раскатав во временной трубе, вынесло на задворки истории именно сюда, на землю моих предков — запорожских казаков? Видимо не случайно все это. И Сечь и казаки и крест. Я снова вспомнил о косвенном виновнике моего путешествия. Рукой машинально хлопнул по кушаку. «Здесь! Не потерять бы! Иначе…» О том, что будет, если и вправду я потеряю этот крест не хотелось и думать. Это была для меня не столько семейная реликвия, передаваемая из поколения в поколение и, скорее всего, увидевшая свет именно здесь, в этом времени. В первую очередь крест имел для меня значение проводника между временами. Ведь именно с него и начались мои приключения. И если, по непонятным причинам, но с участием этого креста я попал в эти стародавние времена, то вероятнее всего, я смогу с его помощью попасть назад, к своим родным и близким. Понять бы только как.

— Фырррр! — внезапно, из кустарника, больше похожего на рододендрон, выпорхнул фазан. Солнечные блики заиграли на его богатом оперении. Фазан, по глупости своей, летел прям в мою сторону. Недолго думая, я выхватил шашку и выждав, когда птица подлетит на достаточное, для удара, расстояние, резко выбросил руку, с зажатой шашкой вперед. Но, видимо волнение все же пребывало внутри, так как удар получился смазанным, и шашка легла плашмя на птицу, лишь оглушив ее. Фазан издал звук, больше похожий на обрывок утиного кряканья и отлетел на пару метров в сторону. Оглушенный он метался по земле, не осознавая, видимо, что произошло. Я улучшил момент и нанес второй удар. Лезвие плавно отделило голову птицы. Фазан забил сильно крыльями, разбрызгивая, струящуюся из раны кровь. Не желая, чтобы мои сапоги выглядели как у мясника, я изловчился и наступил на агонирующую птицу ногой. Фазан затих, сокращаясь всем телом, выдавливая остатки крови на траву.