Вадим Ревин – Сиромаха (страница 11)

«Дела», — подумал я, повернувшись вновь к костру. Отец Петр рассказывал очередную библейскую притчу о сеятеле, связывая ее с характером каждого, сидящего здесь казака. Те, в свою очередь слушали, изредка перебивая речь священника вопросами.

Я вспомнил о Фесько и попытался найти его взглядом. Сегодняшний урок я запомню надолго. Сотник был хорошим наставником. Я блуждал взглядом по территории, пока не увидел знакомую фигуру на караульной вышке. Активно жестикулируя, он что-то говорил караульному, то и дело указывая рукой куда-то за стену. Затем похлопал караульного по плечу и спустился по, сбитой из тонких бревен, лестнице на землю. Бравой походкой он приблизился к нашему небольшому бивуаку. И сразу, беря, что говорится, быка за рога, отдал распоряжение:

— Химко, Жадан, Самойло, — в голосе звучала такая твердость, что любой, кто захотел бы вступить в полемику, запросто сломал бы зубы. — Втроем, собирайтесь в секрет. Небольшую рощицу за стенами крепости знаете? Там и секрет организуете.

— Фесько, дай хоть шулюма отведать, — начал упрашивать сотника Жадан. — С утра в животе, окромя воды ничего не было.

С этими словами бывалый воин похлопал себя по животу. Тот отозвался характерным глухим звуком.

Фесько деловито заглянул в казан, где бурлило варево, вдохнул аромат томящейся дичи:

— Только живо и шибко не налегайте. Полное брюхо ко сну тянет. А вам спать, судя по всему не получится.

— А в чем дело? — спросил Химко. — Что за важность такая?

— Значит есть причина, — отозвался Фесько.

— Да ты толком скажи, сотник, — подключился Жадан.

Фесько мельком посмотрел по сторонам и негромко произнес:

— Кажись ходит кто-то вокруг крепости. Чуйка меня не подводит. Да и ветки сами по себе не ломаются.

— Так это не зверь был? — вставил я свой вопрос в разговор. Казаки недоуменно посмотрели на меня, затем на сотника.

— Это я тебе сказал, что якобы зверь, — ответил Фесько. — Чтобы ты чего доброго геройствовать не полез. Люди то были, чую. Посему и секрет выставить нужно. Кто знает.

— Дядько Фесько, дозвольте и мне в секрет с товарищами, — неожиданно сам для себя спросил я.

С нескольких сторон послышались недовольные цыканья казаков.

— Молод ты еще, неопытен, — вставил свое слово Жадан. — Сначала фазанов правильно бить научись, а опосля уже и в секреты сидеть.

— Я не из праздного любопытства, — произнес я и своей фразой ввел казаков в замешательство. Видимо в это время еще не знали значение подобных фраз.

— Ты уже сколько в Сечи, а нет-нет и балакаешь как-то мудрено. Как загнешь, так хоть сиди, хоть падай, — высказался Жадан, осознавая, думаю, что высказал мнение всех в своем лице.

— Я имел ввиду, — заметил я, чуть замешкавшись и подбирая слова. — Что это не праздник, идти в секрет. Но мне нужно учиться военному делу. Ведь так? А как я буду этому учиться, сидя здесь, у костра?

— Справно балакаешь, — согласился Фесько. И, обращаясь к казакам, добавил. — А он прав, братове. К тому же в секрете сидеть — это не лицом к лицу с врагом столкнуться.

Казаки, хоть и не охотно, но поддакивали со своих мест. Теперь я был почти уверен, что меня возьмут с собой в караул.

— Ну, если дозволите, братцы, — вклинился отец Петр. — Скажу, что секрет или в лоб с басурманином, живот свой за други положить — святое дело.

— Правда твоя, батько Петр, — раздалось несколько голосов.

— Что решим, братове? — спросил громко Фесько. — Берем Сиромаху в секрет?

Один за другим казаки снимали свои шапки и подымали их вверх, тем самым соглашаясь с предложением сотника.

— Вот и добре, — сказал Фесько и, обернувшись ко мне, усмехнулся и добавил. — Везет тебе, найденыш. Считай еще одно испытание тебе. Пройдешь его, значит, как и говорил тебе, будет у тебя отдельная подготовка.

— Дядька Фесько! Братове! Я смогу! Не подведу! — слова сыпались с меня, как патроны с того калаша на стрельбище.

— Ты не очень- то расходись, — охладил мой пыл Жадан. — Сначала покажи на что способен, а там уже и моги.

Я слегка сконфузился, но этот опытный сечевик был прав. Странно, что сейчас тело подростка в котором я находился, взяло верх над разумом взрослого мужчины. Впредь нужно быть осторожнее со своими словами.

— Жадан, Химко, Самойло и ты, Сиромаха быстро трапезничать и в караул, — распорядился сотник. — Жадан, с тобой Сиромаха. Самойло идет с Химко.

— Добре, — протянул Жадан, показывая своим видом, что это против его желания, но приказ есть приказ.

Я наклонился, чтобы заправить штанину в сапог. В живот, что-то толкнуло твердое. Я тут же вспомнил о кресте. Мысль о разговоре с отцом Петром, которую я вынашивал все это время, становилась реальнее некуда.

— Отец Петр, — обратился я к сидящему священнику. Он как раз принял чашку с шулюмом. Я вновь смутился — не вовремя.

— Да, сын мой, — как ни в чем ни бывало, произнес священник.

— Разговор у меня к вам. Давно хотел…

— Дай ты отцу по трапезничать! — сделал мне замечание Химко. — После дела.

— Ничего, братове. Может у Сиромахи дело какое душевное. А все что души касаемо, никак на после отложить не можно, — заступился за меня священник, отставляя чашку с дымящимся супом в сторону. — Шулуюм уж дюже горячий. Пока суть да дело, остынет, а там, Господь управит и голод телесный утолю.

Казаки молча проводили взглядами нас с отцом Петром. Отойдя на такое расстояние, что разговорную речь нельзя было услышать, я произнес:

— Отец Петр, вы верите в чудеса?

Священник внимательно и строго посмотрел на меня, будто пытался увидеть через меня, что творится за моей спиной.

— Если ты имеешь в виду чудеса, что от Господа, то как не верить?

— Не совсем от Господа, — поправил я сам себя. Трагично примолкая и выпаливая, как на духу. — Скорее совсем не от Господа.

— Свят, свят, — священник осенил себя двуперстным знамением и сложив как должно пальцы, перекрестил меня, — Окстись, хлопче, неужто с лукавым связался?!

— Нет, что вы, отец Петр! — возмутился я. — Не дай Бог такое! Но есть другое, что невозможно объяснить и понять.

— Выражайся яснее, сын мой, — серьезно произнес поп. — Иначе разговора не выйдет. Не могу я загадки разгадывать. Да и не по-христиански это.

Я понял, что момент неудачный к такому разговору. Да и вряд ли отец Петр поверит, если ему рассказать всю правду, как я попал сюда. Я не стал тянуть резину, рука нырнула за кушак и я извлек из-за него свою семейную реликвию.

— В общем вот, — я протянул на открытой ладони крест.

— Господи, благослови, — прочитал короткую молитву отец Петр и аккуратно взял крест в руки. — Откуда у тебя он?

— Рода нашего памятная вещь, — ответил я сбивчиво.

— Вещь, — передразнил поп. — Крест, Распятие — вещью называешь! Али ты басурманин, хлопчик?!

— Нет! Крещеный! Простите за вещь, с языка слетело.

— Ладно, оставим. Что ты хотел спросить. — Сказал по-деловому священник — Крест старинный, судя по состоянию меди из которой он сделан.

— Там есть надпись, — ответил я. — Я не могу ее прочитать. Шрифт мелкий и мудреный.

— И это все? — удивился отец Петр — Стоило из-за такой мелочи отрывать меня от трапезы!

— Не все, — тихим, почти загадочным голосом произнес я. — Надпись светится.

Поп снова взглянул на меня. По его взгляду я не мог понять, считает ли он меня душевнобольным или же все — таки верит, но не показывает виду.

— Светится, говоришь? — переспросил священник. — Не при лунном свете, случаем?

В его голосе слышалась легкая ирония.

— Нет — в моем голосе прозвучали нотки обиды. Я догадывался куда клонит отец Петр. — Я уже говорил, что верю в господа и не верю нечистым силам!

— А зря, — неожиданно для меня ответил поп.

— Что «зря»? — недоуменно спросил я.

— Что в нечистого не веришь.

— О чем это вы, отец Петр?

— О том самом. Если не верить во врага рода человеческого, то значит подорвать устои всей веры нашей. Разумеешь?