Вадим Ревин – Сиромаха (страница 7)
Мне уже нечего было терять. Во мне проснулось что-то хищническое. То животное, что минуту назад я жалел всем сердцем, теперь становилось для меня вроде жертвы. Теперь уже крепко сжав кулак на эфесе шашки, я, как учили, сделал замах, и с оттяжкой опустил шашку вниз, в аккурат на шею кролика. Голова животного легко отделилась от туловища и откатилась на пару шагов в сторону.
— Пей! — вновь скомандовал Фесько спокойным, размеренным голосом.
Я уже не стал переспрашивать и задавать лишние вопросы. Наклонившись, схватил тушку кролика рукой и поднес к лицу. Свежая, алая кровь вытекала из его шеи. Я почувствовал тошнотворный, приторный ее запах.
— Пей. Так надо! — подтолкнул мою руку, в которой я держал окровавленное тело кролика. Закрыв глаза и задержав дыхание, я прикоснулся губами к ране на шее и стал с силой сосать теплую кровь животного. Губы мои упирались в позвонки, я старался не дышать, чтобы меня не вырвало.
— Молодец. Для начала справился, — Фесько с силой освободил мою руку от тушки кролика и размахнувшись, бросил его далеко в кусты. — Лисы или шакалы сожрут.
Я открыл глаза. В голове слегка шумело. К горлу подкатывал тошнотворный комок. Я с трудом сдержался, чтобы меня не выполоскало. Сотник, видя мои потуги, похлопал по спине:
— Первый этап пройден. Но это еще не все.
— Не все? — в голове моей мысли, казалось, закипали. Но наружно я старался излучать спокойствие.
— Это было лишь начало, — лукаво улыбнулся Фесько. — У меня на тебя сегодня большие планы.
Я потихоньку справился с накатившим волнением. Странное ощущение, словно волна, накатывало на меня. Раньше такое я и представить себе не мог. Мне хотелось крови. Я был готов сам сожрать того кролика целиком и, что самое странное, сырым. Видимо сотник почувствовал мой настрой. Улыбнулся, по-отечески, и махнув рукой, в сторону, откуда доносился шум реки, произнес:
— Пошли.
Глава 5
Я послушно шел за крадущимся сотником.
Казак то и дело приостанавливался, прислушиваясь к звукам природы. В эти моменты он делал мне знак рукой, мол слушай, определяй, подсказкой, показывая направление. До моего слуха доносились голоса птиц, но каких именно я понять, а тем более определить, конечно же, не мог, по той причине, что из всех этих пернатых я знал лишь, как чирикают воробьи и каркают вороны.
— В казаке, Сиромаха, — напутствовал меня Фесько, отгоняя от лица назойливую муху. — Должно быть не только благородное сердце и мужественный дух. Понимаешь?
— Да, — шепотом отвечал я, косясь на заросли и слушая шорохи. А, вдруг, как нападут?! А я их шашкой тогда. Глядишь уважение и лишний плюсик заслужу.
— А почему тогда глаза бестолковые? — Хмурился сотник. — Ты хоть слушаешь меня?!
— Да! — уже бодрее выкрикнул я.
— Вот, дурень. — Сотник покачал головой. — Чего орешь, как оглашенный? Про осторожность забыл? Сиромаха!
— Слухаю, — прошептал я. Фесько закатил глаза и спокойно продолжил:
— Казак должен еще иметь и плодотворный ум. И если благородству и мужеству можно обучить, то ум нам нужно развивать самим. А это значит, пока идем, смотри, слушай и чувствуй. Понял, Сиромаха.
— А, как же! Понял! А что чувствовать то? — мой вопрос звучал вовсе не праздно. Я действительно не мог понять, как можно чувствовать небо, ветер, все то, что называется одним словом — природа. Мир он и есть, как есть.
Фесько внимательно посмотрел на меня, и дал знак присесть. Сам он ловко опустился на землю и скрестив ноги, положил руки на колени. Не говоря ни слова, я последовал его примеру.
— Теперь закрой глаза и молчи, — негромким и таинственным голосом, произнес сотник.
Я закрыл глаза. Сначала ничего не происходило. Потом звуки, до этого доносившиеся до моего слуха приглушенно, стали слышны отчетливее. Мушка в ухо попыталась залететь. От цветка. Что справа рос чихнуть захотелось, но я не решился. Внимательно посмотрел на своего учителя, а тот прикрыл глаза.
— Попробуй нарисовать мысленно в голове то, что слышишь, — сказал Фесько.
В моей голове стали возникать картины. Вот ветер колышет сухую траву, вспорхнула с ветки дерева птица, буйная река ударяет свои воды о камни. Оказалось — это не так и сложно — представлять дыхание самой природы в мысленных образах.
— Теперь попробуй почувствовать и нарисовать сам ветер, — почти шепотом сказал сотник. — А еще солнечный свет.
Это было намного сложнее. Если по звукам можно было легко представить, как колышется камыш или же взлетает птица — это все я видел своими глазами и мог без труда представить мысленно — то ветер, он был невидимым. Довольно трудно вообразить то, что не подвластно человеческим органам чувств.
— Получилось? — спросил сотник.
— Не очень, — признался я, переходя на шепот от волнения.
— Хорошо, тогда для начала, нарисуй в голове рябь на поверхности воды или же небольшие волны, — продолжил Фесько, не теряя терпения.
Я старался перевести на листок сознания, те картинки, о которых говорил сотник. Получалось, но немного коряво. Почему-то, думая про воду, мыслями я уносился в душевую кабину в своем доме, куда хотел отправиться в тот злополучный день, а вместо уютного, теплого душа, оказался здесь, в почти средневековье. Гель для тела в оранжевой банке заканчивался и вдруг вспомнил, что так и не успел его купить. «Подвел!» — встрепенулся я, открывая глаза на миг. Видя идиллию вокруг снова поспешил зажмуриться.
— Подумай о том, что поверхность, скажем озера, гладкая, ровная, — произнес сотник. — Над озером зависает туча. Огромная дождевая капля срывается из поднебесья и летит вниз. Еще немного и капля упадет на поверхность озера, вонзаясь в него, как пуля.
Голос сотника звучал негромко, со спокойным тембром. Это расслабляло. Вспомнились мои занятия по медитации, когда после напряженного трудового дня, я надевал наушники и включал соответствующую музыку. Мерный голос диктора в наушниках и тихая музыка действовали безотказно. Я просто улетал в ментальное пространство, забывая о реальности. Сейчас голос моего наставника, легкие шумы природы, действовали не хуже тех ментальных занятий. В голове почувствовалось легкое кружение. Мысли, подобно тем корабликам, что пускали мы в детстве с мальчишками по ручейкам, поплыли вдаль. Еще мгновение и я сам бы отключился, задремав.
— Сполох! — вдруг раздалось у самого моего уха. Я машинально открыл глаза, не сразу сообразив, что произошло.
— Все, убит, — с кривой улыбкой на губах Фесько стоял передо мной. В его правой руке, отливая серебром в солнечных лучах, находилась сабля. Острие этой сабли упиралось в мою грудь. Я даже не успел увернуться. Так и остался сидеть и лупать глазами, как деревянный болванчик. Сотник не сильно ткнул концом сабли мне в грудь и убрал оружие в ножны.
— Вот тебе еще один урок, — с интонацией учителя младших классов, который пытается объяснить своему нерадивому ученику, что учение есть свет, произнес мой наставник. — Казак есть охотник, он есть воин, он есть человек. Взор его должен быть наполнен силой, умом и добром. И даже если глаза у казака закрыты, взор его идет изнутри наружу. Все, что происходит вокруг него должно проходить через уши, кожу, нос.
— Это значит нюхать, слушать и осязать? — спросил я.
— Именно! — подтвердил сотник. — По — другому не стать настоящим воином.
Я задумался на мгновение. Можно сказать, попытался заглянуть в себя. Еще совсем недавно я с удовольствием, после работы, облачался в свой любимый, домашний халат; уютно располагался в кресле, у себя в кабинете и погружался в написание рассказов и стихов. И вот сейчас, спустя каких-то дней десять, я в совершенно нетипичной мне обстановке занимаюсь тем, чем не занимался даже в армии — прохожу усиленную подготовку, чтобы стать умелым воином, добрым казаком в легендарной Запорожской Сечи. Откуда, кстати, пошли и мои предки. Голову пронзила мысль. Смог отрубить голову кролику, а здесь так попался. Ничего не скажешь, «достойный» потомок своих пращуров. От досады я неловко выхватил шашку из-за пояса и наотмашь стал рубить ветви кустарника. Получилось, видимо, нелепо, так как сотник поймал мою руку и с силой сжал, прижимая ее вниз:
— Жестокость и вспыльчивость — это качества зверя и то не совсем умного и сильного. Но казак — это человек, он владыка своих чувств и эмоций, а значит владыка своего слова и поступков. Уяснил?
Я постарался успокоиться, посмотрел серьезно в глаза сотника и убирая шашку за пояс, ответил:
— Более чем.
— Хорошо, что ты понял, — спокойно произнес Фесько. — Спокойствие тебе сейчас, ох, как понадобится.
Что?! Опять?! Я мысленно негодовал. Неужели не хватит на сегодня испытаний?! Чтобы выучить урок, его нужно повторить несколько раз и запомнить. Но не начинать новую тему, не закрепив прошедшую. Фесько, будто прочитал мои мысли. Криво усмехнувшись он указал рукой туда, откуда доносился плеск воды.
— Слышишь? — и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Днипро-Батько кличет.
При этих словах мой наставник развернулся и, не оборачиваясь пошел в направлении реки. Постояв мгновение, чтобы не заставлять сотника оборачиваться, я последовал за ним. Моя творческая натура, хотя и переселенная в тело подростка, все же выказывала свое существование. Мысли выхватывали из этого скудного природного ландшафта, который окружал Сечь, палитру красок и рисовали иную картину в моем воображении. И я тут же поймал себя на том, что мысли мои оставались чаще взрослыми. Подросток со своими эмоциями и переживаниями, быстро уходил в глубину меня. Это радовало и слегка пугало одновременно. Я словно подавлял его. Давил грузом прожитых лет. Опытом. Я мог мыслить, как состоявшийся, взрослый мужчина, что при определенных обстоятельствах играло мне на руку. Но опять же, это могло сыграть и против меня. Ведь анализируя ту или иную ситуацию, я смог бы найти вполне логический выход из нее, на что не способен подросток, в теле которого я находился. А это могло быть чревато последствиями. Приходилось маскировать свои суждения и выдавать вслух лишь то, что соразмерно мышлению отрока.