Вадим Ревин – Сиромаха (страница 32)

Бросок — и кости покатились по столу, охваченные сиянием времени. Они вращались, не останавливаясь, как судьба, которую они определяли.

Некоторые из янычар, не в силах сдерживать азарт, зашептали, зацокали языками, ловя каждый миг, их глаза светились любопытством и ожиданием, как у детей на празднике, когда должен был появиться фокусник в костюме размалеванного клоуна. Моё сердце дернулось и, казалось, остановилось. Омар, обладающий самоуверенной улыбкой, надменно усмехнулся — он тоже был уверен в своей победе, так как почти никогда не проигрывал, имея дикое везенье и улыбку Фортуны за пазухой.

Кости остановились, выпала комбинация, от которой по залу прокатился вздох разочарования и удивления.

Удивился, конечно же и Омар, громко протянув:

— Собака! — он повернулся ко мне. На лице его читалось сожаление. — Тебе не повезло, мальчик.

— Как не повезло?! Не может быть! — сразу вскинулся я. Самоуверенная улыбка Омара медленно сползала с его лица. На краткое мгновение, мне показалось, что ему жаль меня и, что он сожалеет о произошедшим. Но в следующий момент командир уже беззаботно посмеивался.

— Забирай, мальчишку, Мустафа. Убей его только быстро. А, впрочем, поступай, как знаешь, мне всё равно! Выиграю потом твои рубины! Далеко не прячь. — И Омар засмеялся, весьма довольный собой.

— Зачем убивать? — обиделся старик. — Что? Мустафа кровожадный? Что?! Мустафа не понимает, что командир привязался к старательному мальчику, как к своему сыну?

При этих словах Омар поперхнулся, переставая раскатисто смеяться и уже внимательно посмотрел на старого воина.

— Мустафа не такой. Нет, — старик горестно закачал головой. — Совсем не такой. И, если вы считали меня шайтаном, то вы все здесь присутствующие глубоко ошибаетесь! — Старик поднял палец, призывая Аллаха в свидетели. Глаза его увлажнились. Янычары начали шептаться. Я еще ни разу не видел Мустафу таким и был уже на грани того, чтобы поверить в его искренность. Но я хорошо знал чего стоит эта показная сцена. Не может старый лис, питающийся всю жизнь мясом, взять и перейти на овощи. Баш-эске недоуменно спросил:

— Чего же ты хочешь, Мустафа? Какое будет твоё желание?

— Я не собираюсь отбирать жизнь у твоего мальчика, Омар, — вздохнув сказал старик. — Зачем мне отбирать у тебя то, что тебе дорого? — Пальцы его перебирали черные четки. Глаза не мигая, смотрели в одну точку перед собой. — Пускай это сделает Аллах.

— Что ты задумал, Мустафа? — осторожно спросил Омар.

Старик ожил и внимательно посмотрел на своего командира.

— О, наш доблестный и великий командир. О тебе слагают легенды и поют в песнях. Я всего лишь хочу, восхвалить тебя в очередной раз. Пускай все узнают о твоей героической жизни.

— Мустафа! Что ты задумал?!

— Ничего такого. — Старик пожевал губами. — Я лишь хочу, чтобы мальчик прошел Лунной дорогой к Аллаху. А, если Аллах не примет к себе такого славного мальчугана, над которым ты взял такую теплую заботу, что все отцы умерли от зависти, то его примем мы. Он будет кушать с нами за одним столом. И сам я буду подливать ему вино, как брату своему родному, как твоему сыну! Потому что — это прекрасно. Так воины?

Янычары переглянулись.

— Аллах Акбар!

— Что такое лунная дорога? — спросил я у своего наставника.

— Да, там ерунда, — отмахнулся Омар, — походишь вдоль стены туда-сюда. Помелькаешь. Потом будешь, как рекрут уже, а может и выше — старшим среди них. Все тебя станут еще больше уважать. Понимаешь, все! Не ожидал такого хорошего поступка от Мустафы.

— Так я же в походе отличился и ты сам представил меня перед своим большим отрядом, как воина.

— Э-э-э, Курт, то был поход. В походе одно. Здесь, в гарнизоне, все по-другому. Здесь сколько человек? Вот. Много. А в походе все ничего. Да и твои заслуги они остались за воротами гарнизона. Также как и у всех остальных, кто был с нами в том боевом рейде. Привыкай, волчонок.

Я посмотрел на зашуганных рекрутов, которые прислуживали янычарам за столом, а сейчас стояли у стенок по стойке смирно, боясь моргнуть. Странно, то после боя в деревне, меня чуть ли не своим считали янычары. А теперь выходит я како то рекрут?! И так же буду стоять у стенки и вздрагивать от каждого движения пирующих?! Или еще чего доброго, прислуживать всем им? Может правда лучше по стене походить, как говорит Омар или все же он сказал вдоль стены?!

— Вдоль стены? — переспросил я. — А в чем подвох.

— Ай, зачем ты так говоришь?! — воскликнул Омар морщась, словно надкусил зеленое яблоко. — Нет никакого подвоха. Крыша арсенала обнесена тонкой стеной, мне по грудь. Так, чтобы удобно было лучникам прятаться во время осады. Вот по ней пойдешь! Луна будет светить. Легко идти! Хорошее желание у Мустафы. Он теперь тебе друг. Не забудь ноги поцеловать. Такой дар тебе! Ммм. — Омар восхищенно зачмокал.

— Дар не забуду, ноги целовать не буду! — хмуро процедил я. Вот чувствовал подвох! Всё нутро выворачивало. Уж слишком слащаво Мустафа улыбался, да приторно сладкие песни пел.

— Выходи на улицу! — разнеслось по трапезной и вся гурьба разномастных воинов посыпалась наружу.

Стоило только выйти на улицу, как все стало понятно.

— А, где луна? — спросил я, пытаясь что-то разглядеть в темноте.

— Спит! — протянул Мустафа, отвечая мне и ткнул мне в лицо факелом, ослепляя на миг и моментом сжигая бровь. Еле успел отшатнуться, чтобы сильнее ожог не получить.

— Пойдем, мальчик, покажу тропинку! — приторно заворковал старик. Омар подозрительно замолчал. Словно звук выключили с его голосом. Я обернулся, пытаясь рассмотреть в шеренге янычар своего наставника.

— Пойдем, пойдем! Не бойся! — ласково сказал Мустафа, сильно сжимая мне костлявыми пальцами плечо. Я охнул от боли и резко вывернулся. — Дорогой, буду светить тебе, — обиделся старик. — И не надо вырываться! О тебе беспокоюсь! Боюсь раньше времени упадешь. — И старик не удержавшись засмеялся, кашляя, как шакал. Я еще раз обернулся. За нами следовали остальные.

Мы все вскарабкались на крышу огромного арсенала. Заботливые руки янычар поставили меня на кромку стены. Мне оказалась она не такой уж и узкой. Ступня спокойно находилась на бордюре. Но вторую я уже поставить не мог рядом. И первый шаг был сделан. Оступиться было нельзя, как и повернуть назад. Оступиться — значит упасть вниз и не известно чем это все закончится. А повернуть назад — значит снискать себе славу труса и тогда очиститься от этой фальшивой славы будет невозможно. И то и другое меня не устраивало.

— Не оглядывайся назад, здесь нет ничего, — раздался спокойный голос из темноты. Я узнал Омара. — Иди только вперед.

— Да, да. Иди вперед! — назидательно выкрикнул Мустафа. — К Аллаху! — И потушил факел, погружая мир в темноту.

В глазах у меня все еще мелькало яркое пламя. Пойманный «зайчик» не отпускал.

Теперь мне казалось, что бордюр совсем не широкий, как мне раньше думалось. Напротив, он исчез, полностью растворившись в темноте. Янычары резко замолчали. Наверное, мой силуэт был отчётливо виден. Я же решил прислушаться к Омару и назад не оборачиваться.

Я сделал очередной шаг, и в тот же миг он провалился в сплошную темноту. Тело моментально взмокло. Коленка по-предательски вздрогнула, не желая больше мне подчиняться. Ужас перехватил дыхание. Однако, подо мной не развернулась бездна, как я ожидал. Вместо этого ступня опустилась на холодный кирпич.

— Я справлюсь, — прошептал я. — Справлюсь.

Навстречу с Аллахом идти не хотелось. Но и возвращаться назад я не мог. Как бы на меня посмотрел Омар? Это постоянное отцовское «волчонок». Подведу не столько себя, сколько его — моего наставника, который стал ко мне благоволить. Может, Мустафа и прав: и если янычар может быть отцом, то наверняка таким, как баш-эске, от командирского рыка, которого стынет кровь в жилах. Как я мог подвести баш-эске?! Ну, а другие воины молча изрубили бы меня на куски, стоило б только повернуть назад и показать трусость, а потом скормили бы каждый кусок моего никчемного тела собакам или тем же шакалам. Впрочем, если бы остались уши, то их бы непременно забрал Мустафа. Это хитрый, старый лис, знал, что делал. Он все предусмотрел. Избавиться от меня открытым способом не получалось, поэтому он решил пойти на хитрость. Явно что-то сделал с костями, раз выигрыш ему достался. Вон как счастьем глаза сверкали.

Осчастливить старика еще раз? Ну, уж нет! Я сжал зубы и сделал еще один шаг. Никогда. Скорее его большие волосатые уши будут болтаться на моей груди.

Ступня снова встретила холодный кирпич. На этот раз камень, осязаемый и жесткий, резанул по сознанию вызывая очередной приступ мурашек.

— Господи, помоги, — взмолился я.

Даже звезды, обычно такие яркие и манящие, не освещали мне путь. Луна, как будто обидевшись или застеснявшись, приняла решение и, укрылась за пеленой темных разводов облаков. А может это наказание Божье за то, что я творил в походе?! Осознание пришло совсем не вовремя. Нужно было сосредоточиться и не думать ни о чем.

Каждый шаг казался вечностью. Где же, наконец, окажется конец пути? Почему-то никто не сказал мне об этом. Я чувствовал, как по спине стекает холодный пот, а ветер, зябко проникая под одежду, неприятно щипал кожу. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь звуками собственного дыхания.