Вадим Ревин – Сиромаха (страница 33)

Сквозь мрак я пытался разглядеть что-то знакомое, очертания соседних крыш, шпилей, дозорные башни, но безуспешно. Как не напрягал зрение, кроме темноты ничего видно не было. Да еще ветер стегал по глазам мелким песком. Страх, как тень следовал за мной. Каждый шаг давался тяжело. Надо было собрать все силы в кулак, чтобы погрузиться снова в бездну. Я даже пытался шаркать, делать мелкие шажки, но так быстрее устал, потому что шел словно в болотной жиже, которая на самом деле, была жижей моего липкого страха. В голове крутилась одна мысль: «Когда же это кончится?!»

Вдруг я услышал слабый звук. Это могло быть что угодно. Возможно, кто-то также решил пойти к Аллаху и прыгнул на бордюр, шагая мне навстречу. Или птица села на кладку кирпичей и начала ее раскачивать. А, может, ветер?

Я замер на мгновение прислушиваясь ко звукам вокруг. И в этот момент небо просияло и из-за туч выкатилась большая луна, освещая всё вокруг. В нескольких метрах от меня, внизу, стояли тесным рядом янычары. У одних лица были серьезными, другие же переговаривались между собой, отпуская шутки, как мне казалось, в мою сторону.

— Шайтан! — прошипел досадливо Мустафа, тоже увидев меня. Я выдохнул и в несколько приемов достиг финиша.

— Что так долго? — недовольно спросил Омар, помогая вместе с остальными мне спуститься.

— Разве? — удивился я. — Мне показалось, что я быстро дошел. Раз, и уже конец.

— Я тут замерз, пока тебя ждал, — раздражению Омара не было предела. — Хотели уже с факелами тебя внизу искать, пока собаки не съели.

— А я знал, что ты дойдешь! — воскликнул Мустафа, хлопая меня по плечу. Каждый удар отдавался внутри меня. — Верил в тебя с самого начала! Не мог такой прекрасный юноша подвести своего командира и старших товарищей. Аллах не принял тебя, так теперь мы тебя примем в свою орту. Надо немедленно выпить за такой прекрасный повод!

— Да ладно тебе! — поморщился Омар. Кто-то зажег факел, и я увидел его недовольное лицо. — Хватит праздника на сегодня. Надо спать! Завтра с новыми силами отдадим себя тренировками.

— Да, да командир, — тут же отозвалось несколько голосов.

— Вот тебе мой подарок, волчонок. Ножны к кинжалу, который я подарил! Прими и носи достойно.

Тут же подарки посыпались ко мне со всех сторон. Были здесь и тяжелые монеты, и цветные ленточки, и настоящие сапоги. Загрузили меня по макушку. Я тяжело дышал прибитый щедротами янычар.

Не остался в долгу и Мустафа. Он подарил мне грушу. Надкусанную с одного бока.

— Бери, бери! — сказал он, когда я стал отнекиваться от подарка. — Вкусная! Сладкая, как твоя жизнь!

— Что ж, хитрый лис — подумал я. — Не вышел твой замысел. Все мимо. Не получается у тебя уничтожить меня, как бы ни старался.

Я протянул руку, показывая, что хочу взять грушу. Старик намеренно и демонстративно откусил еще кусочек от плода и держа его за плодоножку, брезгливо подал мне. Я же, изобразив на лице довольную гримасу, убрал руку и груша шмякнулась о землю, забрызгав сочной мякотью сапоги Мустафы.

— Ой. Не удержал я уже твой подарочек, Мустафа — с ехидцей произнес я. — Уж не обессудь.

Янычар сразу изменился в лице. Вся фальшивая доброта слетела в один миг.

— Я тебя все равно… — слегка наклонившись вперед зловеще прошептал он, но я не дал ему договорить, вставив свое:

— Хлопотно теперь тебе будет это сделать. Не забыл, что сказал Омар? Волчонок попробовал первую кровь! А теперь пропусти, беззубый лис.

Я сам удивился тому что сказал. Мустафа стоял как вкопанный, играя желваками на скулах и злобно тараща глаза.

Глава 18

Я перестал крепко спать.

Уже которую ночь ловлю себя на мысли, что прежде чем заснуть, начинают в мою голову лезть сторонние мысли. Нет, чтобы лечь, расслабиться и отключиться, я начинаю думать и перебирать в голове детали произошедших за день событий. Если и получается забыться на короткое время, обычно перед рассветом, то это совсем не похоже на здоровый сон. Вот и сейчас вместо того чтобы провалиться в глубокий сон и спать до общего подъема, мою голову начали наполнять мысли, которые медленно выстраивались в размышления, причем о человеке, который был мне совершенно неприятен. И эта неприязнь была и оставалась взаимной.

Странно. Как могут переплетаться времена и события. Взять того же Мустафу. Как воин — отважный, храбрый, беспощадный к врагам. Но, в то же время, хитрый, завистливый и коварный. Если ты ему не понравился сразу, то второго шанса у тебя нет. Мустафа его просто не даст. Так вышло и со мной. Видел ли он во мне достойного соперника? Вряд ли. Кто я? Пленник, которому разрешено подавать голос и пользоваться некоторыми благами, которые тебе снисходительно отпускают, оставляя лишь одну привилегию — умереть за Порту, отдать свою жизнь за султана. И это считается высшим благом. А как можно отдать самое драгоценное, что у тебя есть, за того, которого ты ни разу не видел?!

Мустафа же, в сравнении со мной, почти полубог. Взращенный с малых лет среди таких же смелых и, беззаветно преданных султану, воинов, он всего добивался сам и к своим годам заслужил безграничное уважение не только среди простых воинов, но и в офицерской, разно ранговой среде. А его звание, что-то вроде нашего прапорщика, и военный опыт, прибавляли к уважению еще и свободу в поведении. Не каждому янычару дозволено было спорить с офицером, пусть даже и офицером младшим, как Омар. Но Мустафа — старый, прожжённый лис — знал ту грань, за которую, даже ему, переступать было категорически нельзя. Если в отношениях с офицерами и теми янычарами, которых он считал своими боевыми товарищами, Мустафа старался быть искренним, то со своими недругами, не врагами, (в этот список входил, разумеется и я) он не церемонился. За натянутой улыбкой и фальшивой добротой скрывался сущий дьявол. Старик, хотя какой он старик, в свои пятьдесят семь лет, мог с улыбкой на лице всадить тебе в спину нож, в прямом и переносном смысле, и даже не поморщиться. Его отношение ко мне определилось еще с той памятной даты, когда я попал в плен. Своими действиями я заставил этого янычара испытать позор перед глазами своих боевых товарищей и что еще хуже — на глазах у молодых воинов. А такое, конечно же, Мустафа простить мне не мог. Не в его правилах.

Я невольно улыбнулся, вспомнив этого старого лиса, стоящим без штанов посреди майдана. Такого он мне не простит на веки. Нужно было его еще тогда убить, сейчас бы жилось спокойнее. А то теперь он ищет любую возможность, чтобы навредить мне.

Я вновь провел временные параллели. Мустафа, своим характером и поведением был точной копией одного человека. Тут же всплыли из памяти о детстве некоторые яркие картины этого самого человека — дворник дядя Паша. Пренеприятнейший был тип. Терпеть не мог ни детей, ни животных. Следовательно, доставалось и нам — мальчишкам, жившим во дворе-коробке, образованном четырьмя домами и всякой бездомной живности, забегавшей к нам во двор. Злющий был этот дворник. Мог исподтишка огреть своей большой метлой, просто так, лишь за то, что ты бегаешь по двору. Ну а о собаках и кошках и говорить нечего. Если удавалось дяде Паше поймать бедное животное, то он его безо всяких церемоний сдавал на живодерню. Однажды, к нам во двор забрела собака. Кто-то перебил ей лапу, и она хромала. Мы с мальчишками решили спрятать ее и помочь ей. Соорудили шалаш в густых кустах за одним из домов. Таскали ей еду. Собака прижилась, пошла на поправку. Ручная была, ласковая. Но каким-то образом дворник разнюхал о том, что мы прячем собаку. В один из дней я увидел как дядя Паша тащит нашегобедного пса к спецмашине. Раньше ездили такие по дворам и отлавливали бездомных собак. Я попытался остановить дворника и выхватить из его рук поводок, но куда мне, подростку, было справиться со взрослым. В отчаянии я тогда закричал:

— Не надо его в спецмашину! Пусть живет! Оставь его!

Мне повезло. Прибежали мои друзья и мы все же отбили собаку у дворника, чем навлекли еще большую ненависть его к нам. Но зато мы спасли нашего питомца.

— Эй! — вдруг раздался над моей головой короткий, резкий окрик. И тут же последовал толчок в спину. Так поступал только Омар. Но откуда он здесь?!

— Слышишь, волчонок, — вновь донеслось до моего уха. — Вставать пора.

— Куда «пора»? Зачем «пора»? — все же, видимо я уснул, раз не совсем соображаю где я.

— Ты кричал во сне. Звал какого — то дядю Пашу. Родственник?

— Дядя Паша? — переспросил я, постепенно приходя в себя. — Вроде того. — И я протянул. — Дальний.

— Ты еще что-то кричал. Совсем непонятное. Что такое сыпец мышиный?

— Что? — переспросил я, не понимая, о чем говорит Омар. Но сопоставив слова и вспомнив сон, я понял, что баш-эске услышал мой крик о спецмашине. Надо впредь быть осторожным. Чтобы как-то увести Омара от темы, я моментально придумал объяснение:

— Сыпец — это такое вещество, которым травят мышей, — нашелся я, придумав наугад, что первым влезло в голову.

Баш-эске вопросительно посмотрел на меня, но не стал боле задавать вопросы. Мне же было все равно, поверил он или нет моей выдумке. Омар цокнул недовольно языком и снова перешел на командный тон:

— Ты хотел посмотреть базар? Самое время!

— Так не сегодня. Завтра, — парировал я. Очень не хотелось вставать и куда-то идти. К тому же снаружи было еще довольно темно.