Вадим Ревин – Сиромаха (страница 26)

Я посмотрел на этих пятерых бедолаг. В какой-то момент мне стало их жаль. Но я не мог даже и намека показать на сожаление, как говорил Омар:

— Враги Порты, должны отныне стать и твоими личными врагами. Только так ты сможешь снискать себе славу воина.

Солнце входило в зенит. Верблюжья кожа начинала подсыхать и стягивать голову. Чтобы не видеть мучений я направился к палатке, но тут же был остановлен окриком Омара.

— А я тебя не отпускал, волчонок, — при этом в его взгляде появилось что-то хищническое, лисье. — Это была лишь проверка. Настоящее дело тебя ждет сейчас. Ты должен доказать свою верность Порте отныне и навсегда.

— Что нужно делать? — спросил я, с одним желанием побыстрее закончить то, что там приготовил для меня баш-эске. Скорее всего нужно было что-то отнести или кого-то выпороть, привязать к чему — то или еще, что, кто его знает. Так размышлял я, не подозревая ни о чем. Но у Омара были иные планы, иной расклад. И мне пришлось в этом убедиться в тот же час. Это стало поворотным моментом в моей жизни. Причем не только как подростка, в теле которого я находился, но и изменило меня в корне, как взрослого мужчину.

Глава 15

— Ведите! — раздался громкий голос баш-эске. И обращаясь ко мне, он добавил, — ну что, волчонок, пришло время попробовать первую кровь?

Я сначала опешил. Какую кровь? О крови речи не было. Но Омар подошел ко мне и, крепко сжав за плечи, повел к стволу срубленного дерева. Его, видимо срубили этой ночью. Потому что сруб был еще совсем свежим. Пахло также как на лесопилке. В метре от ствола, в землю, были вбиты несколько кольев, к которым были привязаны веревки. Я начал догадываться для чего было устроено это место. Скорее всего к стволу привяжут того пленника, что был прикован к дереву. Он, как сказал Омар, главный у них. Значит его также привяжут и обрив голову, наденут верблюжью кожу, чтобы сделать из него манкурта.

— Держи, — произнес баш-эске, крутнув со свистом кривую саблю в воздухе и протянув ее эфесом ко мне.

— Тоже подарок? — спросил я нерешительно.

— Ха-ха-ха, — громко и от души рассмеялся Омар. — Не много ли подарков за один день? Возьми для начала.

Я принял саблю из его рук. Мне она показалась немного тяжелой. Я попытался прокрутить ею, повторяя движения Омара (Жадан успел мне преподать несколько уроков в Сечи). Сабля сделала в воздухе восьмерку. Я совсем забыл о гарде, но вовремя среагировал, перенося саблю за плечо. Иначе бы не миновать мне вывиха кисти. Вышло неплохо. Даже один из янычар присвистнул в одобрении. Баш-эске же похлопал меня по плечу:

— Вот сейчас и покажешь свою удаль.

— Стой! — раздался грубый голос Мустафы из-за спины Омара.

Я посмотрел туда и увидел того самого пленника — главаря повстанцев. Мустафа в одно движение сорвал с него одежду, оставив полностью голым.

— Тьфу, необрезанный шайтан, — выругался янычар.

— Привязывай! Чего тянуть?! — распорядился Омар.

Мустафа и еще двое крепких телосложением янычар, подняли пленника и махом уложили на ствол дерева. Двое держали его руки, а Мустафа крепко привязывал их к веревкам, с силой натягивая так, что суставы бедолаги похрустывали. То же самое янычары проделали и с ногами. Под конец Мустафа взял кусок толстой веревки и крепко привязал голову пленника за лоб.

— Сейчас я его обрею, — живо вызвался я.

— Зачем? — равнодушно спросил баш-эске. — Это ему уже не понадобится.

До меня стало понемногу доходить. Сабля в моих руках, веревки, растянутые конечности этого бедолаги. Сейчас будет казнь. И главная роль в этом, отписана мне. Меня бросило в холодный пот. Сущность внутри меня бастовала, крича безмолвное: «Нет!». Но тот, в теле которого оказалась моя сущность имел иное мнение. Сознание в этот раз оказалось слабее оболочки.

— Понял, что тебе нужно сделать? — громко спросил Омар.

Я молча кивнул, все еще внутренне надеясь, что это лишь очередная проверка на прочность. Но ошибся, конечно же. Следующие слова баш-эске лишили меня всякой надежды:

— Тогда вперед! За султана! За Порту! За себя!

Я медлил. Впервые мне приходилось казнить человека. Пусть врага, но человека.

— Ну! — гаркнул Омар. — Или тебе напомнить, как ты расправился с тем мальчишкой? Это враг! И если не ты, то он тебя!

— Враг, враг, враг, — стучало в моей голове. — Мальчишка? Но он и так был не жилец, я всего лишь добил его. Враг, враг, враг. Мустафа тоже мой враг. Но этого болгарина, лежащего передо мной, я вижу впервые, и он мне ничего не сделал. Враг, враг, враг. Выходит, и я сам себе тоже враг, раз иду в разрез со своей совестью. Враг, враг, враг.

— Мустафа, — голос Омара прозвучал как выстрел. Я понял, что если сейчас не решусь, то решат меня. Омару я не нужен слабым. А Мустафа? Тот без сожаления, даже с удовольствием отсечет мне голову, да еще и пнет ее со злорадством.

— Не надо! Я сам! — в голосе моем прозвучали металлические нотки. Я сам не узнал свой голос. Не думая о том, что мне предстоит, я заставил себя сделать первый шаг. Я видел глаза главаря повстанцев. В его взгляде не было страха, но искры ненависти сыпались на меня.

— Чакал, — произнес он и плюнул в мою сторону. — Закланич, мясник! Магаре те е родило!

Я понял и без перевода, что сказал главарь. Если палача и мясника можно было стерпеть, то слово шакал, а тем более то, что меня родила ослица, я простить не мог. Во мне взыграла кровь, ненависть волной затмила сознание. Я замахнулся саблей и с силой, резко опустил ее на колено пленнику. Раздался хруст ломаемого сустава и нижняя часть ноги упала на землю. Кровь брызнула из культи, впитываясь в нагретую солнечными лучами землю.

Пленник закричал от боли, проклиная меня и всех тех, кто стоял рядом.

— Враг, враг, враг, — отбивал пульс в мозгу. Это слово, словно код, впиталось в мое сознание и засело в нем навечно, отдаваясь ненавистью к врагам любого сорта. Не помня себя, я зашел с другой стороны деревянной колоды и снова сделал замах. Я метился в колено, но слегка промахнулся и острие сабли попало чуть выше, срезав нижнюю треть бедра. Нога с тупым звуком ударилась о землю. Снова раздался крик пленника, сопровождаемый проклятиями. Кровь хлынула тонкой, пульсирующей струей, заливая колоду, землю и мои шаровары. Что-то дикое, первобытное пробудилось во мне. Странно, но я совсем не чувствовал тошноты и отвращения. Несколько крупных капель крови попали мне на лицо, я не заметил их, лишь приторно-сладкий запах и вид самой крови рождали во мне хищника. Жалость в один момент уступила место ненависти и лишь слово «Враг» звучало во мне как победный глас. Со злобой сжимая зубы, я сделал шаг вперед. Пленник, видимо из-за потери крови, был в полуобморочном состоянии. Его дух еще сопротивлялся, но тело слабло с каждой минутой. Я размахнулся, и правая рука главаря повстанцев упала на землю. Не давая себе опомниться, я поменял сторону, и вторая рука отправилась вслед за первой. Кровь теперь была везде. На деревянной колоде, вокруг нее, на моей одежде и даже лице. Но я не чувствовал насыщения. Мне было этого мало. Во мне жил сейчас страшный зверь, готовый растерзать любого, кто сунется под руку. Глядя безумным взглядом на безрукого и безногого пленника, я готовился к последнему удару, так как хищный зверь готовиться атаковать свою жертву. Главарь повстанцев лежал почти неподвижно, лишь медленно поворачивая голову из стороны в сторону. Я никак не мог поймать момент, чтобы нанести точный удар. Тут слева я услышал шаги и машинально обернулся, готовясь на худшее, одновременно занеся саблю над головой. Это был Мустафа. Сначала я подумал, что он идет, чтобы наказать меня за медлительность и готов был дать отпор. Видимо мой вид вселял некий ужас. Мустафа замер в нерешительности и сделал шаг в сторону, подняв правую руку:

— Я подержу голову, — сказал он.

— Да, — ответил я безразлично.

Мустафа прижал лоб пленника веревкой, зафиксировав таким образом его голову. Я со злобой посмотрел на Мустафу и наши взгляды встретились. Злорадная улыбка пробежала по моим губам — хотелось показать этому янычару, что если моя рука дрогнет, то отрублю ему руки. Это подействовало. В глазах Мустафы проскользнул страх. Мимолетный, но страх. Я замахнулся и с силой опустил саблю на шею повстанца. Сабля разрубила кадык и дошла до позвонков. Тело казненного задергалось в предсмертных конвульсиях, кровь из страшной раны забилась фонтанчиком. Я снова замахнулся саблей и отсек голову, ломая позвонки жертве. Мустафа, держащий в натяжку веревку, не удержался и по инерции уселся на землю. Но быстро поднялся и взяв в руки отрубленную голову за волосы, приподнял ее, показывая стоявшим вокруг воинам. Те заулюлюкали и вытащив сабли, все как один стали бить себя плашмя по кольчугам. Это было впечатляющее зрелище. Сродни тому, когда в твою честь играют туш. Но даже победный марш не сравнился бы с этим звуком, выбиваемым сталью о металл.

— Ну что, волчонок, — ко мне подошел Омар и похлопал по плечу. — Сегодня ты из сосунка превратился в хищника. Ты попробовал первую кровь. Она освежает, не так ли? Чувствуешь себя другим?

О да. Я чувствовал изменения в себе. Все то доброе, светлое, что жило во мне в прошлой жизни, исчезло за ширмой ненависти и злобы. Я уже не был тем Никитой Трофимовичем, что писал сказки о казаке Сиромахе. Даже Сиромахой я не был, что попал к казакам, своим предкам, в Сечь. В один момент я стал Куртом — злым и безпощадным волком. Хотя где в глубине души и оставались лоскутки жалости, но они были больше похожи на маленькие льдинки, тающие под испепеляющим солнцем жестокости.