Вадим Ревин – Сиромаха (страница 18)

То, что меня, так сказать, приписали к походной кухне, играло мне на руку. Турки в походе были весьма консервативны в еде. Традиционным блюдом был плов из жареного булгура. Трапеза простая, но сытная. Небольшую отару баранов турки гнали с собой и это позволяло присутствовать в плове животным жирам. Я наконец-то стал есть досыта, но признаться, на кашу посматривал уже взглядом привередливого ребенка, да и баранина как-то мне не зашла. Закрывая глаза, во время коротких привалов, я с тоской вспоминал жаренную картоху и яичницу с помидорами. Странно, домашнюю пищу из своего будущего помнил, а образ жены и доченьки, в связи с последними событиями, начали покрываться дымкой, словно родные мои уходили в туман, манили меня за собой, махали, кричали без крика, а я оставался на кромке, границе, не в силах пошевелиться и что-то вымолвить, и такая грусть-тоска меня накрывала в тот миг, что чувствовал, как меня режут тупым ножом, просовывая лезвие в самое сердце. Невольно ловил себя на мысли, что мое время я стал, незаметно для себя, называть будущим. Эх, Никита Трофимович, несет тебя судьба, как ту «чайку» казачью. Только маршрута нет намеченного да и о камни подводные бьет это утлое суденышко.

По вечерам, когда я был уже свободен от своих обязанностей по кухне, Омар подзывал меня и медленно, без спешки рассказывал мне о мире, в который мне предстояло войти. Сам он возлегал, подобно какому ни будь падишаху на своем походном коврике, а меня непременно заставлял садиться по-турецки, с перекрещенными ногами. По началу мне доставляло это неудобство, что вызывало недовольство у Омара. Но с каждым разом удавалось все ловчее. Уже не так затекали ноги, и я даже стал находить, что в такой позе сидеть вполне удобно. Слова офицера проникали в мою душу, словно холодные ветра в степи зимой. Я с горечью осознавал, что снова меня бросает в неизведанное. И это будет уже третий мир, в котором я должен буду, просто обязан, пристроиться, выжить и самоутвердиться: первый — родной, второй — Сечь и третий, турецкий, пока был самый сложный для моего понимания. Мало того, этот мир, он был для меня совершенно чужим. Все виделось в нем чуждым — люди, язык, вера.

Новый мир представлялся мне весьма зыбко. Неясная тревога от грядущей неизвестности, заставляла меня порой дрожать от страха. Признаться, этой неизвестности, этого злого мира, я боялся до коликов в животе. Даже обычный турецкий солдат, спешащий или просто идущий мимо телеги, или вестовой, скачущий по своим делам, закованный в примитивные доспехи, вызывал у меня ужас. Я постоянно ожидал какого ни будь подвоха. Тычка, оплеухи или еще хуже — быстрого удара короткой сабли или взмаха топорика. Не раз представлял в страшных фантазиях, как моя голова катится по траве, подобно футбольного мячику или как лежу у костра, корчась и умирая в муках от подлого удара в живот. Ненависть турков выражалась в постоянных криках, пинках и плевках. Большего унижения я никогда не испытывал. Особенно меня невзлюбил старый янычар, которого я укусил за голень, когда упал при пленении. Об этом моем «подвиге» мне тоже рассказал Омар. А еще, что я чуть не выгрыз кадык зубами у одного турецкого солдата. Я смутно помнил тот день, когда меня пленили. Но как напоминание — постоянный злобный взгляд того воина и повязка на его ноге. Рана по всей видимости гноилась и турок иногда прихрамывал. Я чувствовал на себе его леденящий душу оскал. Но расправиться ему со мной не давал грозный взгляд Омара. Я замечал, как у старого янычара ходили желваки и как он меня испепелял взглядом. Расправа была неминуема и просто ждала своего часа. Поэтому я старался ни на шаг не отставать от своего наставника, чувствуя свое зыбкое положение.

Наши беседы, это больше выглядело как нравоучения, стали регулярными. Я внимательно слушал Омара, стараясь, запомнить, как можно больше о традициях, вере и воинской службе чуждого мне народа. Омар, чтобы я не терял время зря, заставлял меня во время своего рассказа, чистить доспехи от старой, засохшей крови или затачивать клинок кинжала и метательного топора. К сабле и мушкету он меня не допускал, но с охотой показывал, как быстро заряжать и работать с порохом и фитилем. Я было раз засмотрелся на мушкет. Очень уж мне нравилось такое оружие. Рука сама потянулась, но громкий окрик Омара заставил тотчас убрать руку от оружия.

— Не смей! Слышал! — сказал, как отрезал.

Информация, что доносил до меня Омар, приходила ко мне дозировано и так же постепенно впитывалась в мой мозг. Надо было многое фильтровать. Как-то на одном из привалов, после сытного ужина, мой новый наставник был особенно откровенен. Каково же было моё удивление узнать, что Омар, знает наш язык, не потому что он полиглот, или должность обязывала. Оказалось, что был он когда-то самым настоящим христианином, и звали его, мальчишкой, Тихон.

— Давно это было. Не один десяток мечей и сабель успел сломать о головы неверных.

Не успел я, как следует, обрадоваться такому прекрасному совпадению: надо же — наш, как Омар быстро развеял мои надежды, с наслаждением отдаваясь цитированию Корана, воспеванию султана, казана и дисциплине в орте. Передо мной, скрестив ноги, сидел настоящий турок. Я с опаской на него косился, увлеченно занимаясь своим делом — чисткой доспехов, и думал, когда же у него стерлась эта грань? А, как же любовь к березкам? К простору нашему великому и необъятному? Не осталось ничего. Черствый воин, привыкший убивать любого, стоило только ему услышать приказ султана. Хотя, если он с запорожских степей родом, то какие там березки?! Но суть дела не меняет. Что-то же должно было остаться в его, хоть и бывшей, но христианской душе.

Кроме общих вопросов веры, традиций, Омар учил меня и специфики, присущей воинской науке. Я, к примеру, узнал, что на самом деле турецкий отряд в основном состоит из тяжелой кавалерии — сипах, а Омар, как баш-эске — начальник ветеранов, был присоединён со своими отрядом янычар к основным силам, выполняя только свою миссию. Судя по его рассказу, задание для его отряда исходило лично от султана. Не трудно, догадаться, чем они занимались: сбором данных и разведкой на местности. Мы, новые рабы, были лишь приятным бонусом в таком походе. По законам ислама пленных до двадцати лет не убивали. Но это не мешало христианским мальчишкам и подросткам стать рабами. Вот и хозяйничали турки на хуторах, вырезая старших, грабя и пополняя обоз живой добычей. Мне точно не было двадцати, и я не мог скрыть радостной улыбки.

На, что Омар, разгадав мое настроение, тут же вернул меня на землю:

— Мустафа все равно убьет тебя.

— А-а-а, — протянул я, — какой из них? — обводя турецких бойцов долгим взглядом.

Омар оценил шутку, коротко хохотнув:

— Ты прав, волчонок, любой из них. Но у тебя ведь есть зубы? — спросил он вкрадчиво.

Я неохотно кивнул. Думая: «Их выбить могут!»

— Этим ты и напоминаешь меня, — Омар откинулся назад, опираясь спиной о седло. — Я всегда больно кусался. Даже сейчас, когда у меня мало зубов — все равно меня все боятся. И тебя не тронут, пока я рядом. Просто твой статус непонятен. Всё изменится, когда ты его получишь. Мустафа — этот тот янычар, которого ты укусил. Славный воин из-за тебя охромел!

Запинаясь, я спросил:

— Я смогу стать янычаром?

Омар громко рассмеялся. Потом сделался серьезным и коротко ответил:

— Нет.

— Почему? — осторожно спросил я, холодея. Ну он же обещал. Говорил про какие-то ступени в званиях янычар, про простых солдат. Про рекрутов, наконец! А сейчас это резкое и категоричное: «Нет!» Я погрустнел, а глаза по-предательски увлажнились. Тело подростка порой меня бесило, ьак как я не мог справиться с эмоциями. «Всё-таки евнух…» — внутри всё упало.

— Поздно. — Баш-эске махнул рукой. — Время ушло. Ты слишком взрослый.

— Но я хочу… Я докажу! Я доказывал! — Мне, кажется, что в последнее время я только и делал, что этим и занимался, всеми силами, показывая свою преданность и воинские умения. Я-то думал, что уже без пяти минут янычар. А там, в каком-нибудь бою, дал бы деру, да такого, что никто не догнал бы. И обратно в сечь. К «братове». Дорогу нашел бы по звездам, что я зря в военно-медицинской академии учился?!

Омар проследил мой взгляд и тоже посмотрел на звезды, что-то шепча. Ничего хорошего я в этих словах для себя не слышал. Я еще не терял надежды.

— Тогда, может, быть одним из сипах?

И снова баш-эске рассмеялся и коротко пролаял:

— Нет!

Я покачал головой, чувствуя, как снова заслезились глаза. Ну, да. Было бы у меня другое тело, я бы может попытался хоть как-то соответствовать тяжелому кавалеристу. А так в броне, махать булавой или стрелять из лука — шансов удивить у меня не было никаких.

— Тоже мне сипах, — Омар не смог скрыть усмешку. — Сипах — это сила! Им надо родиться! Иметь крестьян, землю, мельницу — чтобы содержать своих оруженосцев. Ты — грязь. Ты никто.

Я прикрыл глаза. Руки мои перестали драить доспех. Во мне как будто что-то сломалось. Я мог вытерпеть все и тычки и пинки. Но чтобы мне твердили, что я никто, грязь, пыль. Горячая волна напряжения подымалась из глубины моей души. Край глаза выхватил рядом лежащий кинжал. Я резко схватил его и подскочил на ноги. Омар, на удивление, остался на своем месте, спокойно перебирая деревянные четки в руке. Лишь взгляд его стал суровым.