Вадим Ревин – Сиромаха (страница 16)

— Иди сюда! — прикрикнул на меня воин, махая клинком, приглашая в круг костра. Я увидел торчащую из земли кривую саблю.

— Иди сюда и докажи, что ты курт. Смелее, мальчик! Возьми саблю и бейся!

Ноги плохо слушались. Два десятка шагов дались очень трудно. Вот и куча с оружием, в которой белеет рубаха. Торчит рукоятка топора. Гладкая рукоятка так и просится в ладонь. Схватить и метнуть в кого-нибудь или со всей силы ударить себя в лоб?

— Не сегодня, — бормочу я и быстро наклоняюсь к прикладу. Мушкет тяжел, но я уверенно беру его в руки, как когда-то калаш. Голоса умолкают. Кто-то из турецких солдат вскакивает, с характерным звуком достаются сабли. Секунда и меня сметут! Мы смотрим глаза в глаза с офицером. Он взмахивает рукой, останавливая своих воинов и улыбается. Мне улыбается.

Сейчас или никогда. Я медленно разворачиваюсь в сторону дышла, на котором висит кольчуга и поднимаю тяжелый мушкет к плечу. В темноте шлем почти не виден. Ледяная волна накатила на меня внезапно. Понимаю, что выстрелить не смогу. Это же не автомат! Хоть мушкет и заряжен, но надо зажечь фитиль. Руки начинают дрожать. Дуло мушкета опускается.

— Ты хочешь, выстрелить, мой мальчик? — раздается вкрадчивый голос в самое ухо. Я кошу глазом и вижу лицо офицера. Еще я ощущаю, как острие сабли упирается мне в бок, а горящая ветка медленно, обжигая лицо пламенем, приближается к фитилю.

— Давай! — гаркает турецкий офицер. Вспышка, искря, быстро бежит по фитилю, и я спускаю курок. Выстрел сносит шлем с оглобли. Тяжелый приклад больно бьет в плечо, отдача разворачивает.

Некоторое время все молчат, потом начинают переговариваться.

— Ты попал, — бормочет офицер, не веря. — Эй, где мой шлем?! — Мужчина оборачивает к костру и выкрикивает команды. Несколько человек срываются с места, я инстинктивно зажмуриваюсь, готовый к свирепой расправе, сопротивляться нет сил. Янычары проносятся мимо меня и растворяются в темноте. Скоро слышатся возбуждённый крик — нашли шлем. Демонстрируя огромную дыру на свет выходит первый солдат.

— Ай, — сокрушенно говорит офицер, досадно качая головой, — какой пропал шлем. — Потом он смеется и обращается к своим воинам, тыкая в меня. Я понимаю только одно слово: курт.

— Я попал, — шепчут мои губы и медленно опускаюсь на траву.

Глава 10

Я так и не узнал имени мальчугана с грязными ногами.

Не успел.

На одном перевале мы мыли с ним казан. Тщательно натирали песком до медного блеска бока видавшей виды посудины под чутким присмотром крикливого турецкого воина.

— Злой янычар, — посетовал я, — чего разошелся? Мы же стараемся!

Мальчишка лишь пожал плечами. Сквозь рваную мешковину отчетливо мелькнула ключица. Его загорелое лицо, покрытое веснушками, выражало вселенское спокойствие, но в глазах застыла печаль и безнадежность. Словно знал свою судьбу наперед и уже смерился с очевидным. Мальчик плеснул еще воды в казан и продолжил усердно тереть посудину песчаной кашицей. Солнце палило нещадно, пот струился по нашим телам, но мы молча и усердно делали своё дело, боясь навлечь еще больший гнев солдата.

Турок, словно кровожадный коршун, высматривал малейшую оплошность, готовый зарваться эмоциями в любую минуту. Сабля янычара зловеще поблескивала на солнце, напоминая о его власти и нашей беспомощности. Я украдкой посмотрел на мальчугана. Он был совсем ребенком, но его в глазах читалась усталость, не соответствующая его возрасту. Не по доброй воли маленький хохленок пробирался тогда ночью в крепость и хотел открыть ворота. Турки захватили его мамку на одиноком хуторе и грозились непременно убить, если он не выполнит поручение.

Я вздохнул. Наверняка уже и убили, надругавшись перед этим всем отрядом, кому пацан только поверил?! От неприятной мысли по спине пробежал холодок, и я чуть не выронил свой край казана.

— Ты, что делаешь?! — испуганно вскрикнул, бывший лазутчик.

— А, что? — недоуменно спросил я.

— Смотри не урони, — прошептал мальчуган. — Нас же кастрируют! И это воин из сипахи, а не янычар. Ты, что не видишь?! — Руки у него так и мелькали. От старания паренек высунул язык. Сопел от усердия.

— Да, ну! — не поверил я. — Было бы из чего. Как ты узнал, что он не янычар? По шлему? Да вроде всадники все в шлемах.

— То — то и оно! Чего тут непонятного? — Мой собрат по несчастью с недоверием посмотрел на меня. В его голове не умещалось, как старший по годам подросток, может задавать такие глупые и неуместные вопросы. — Посмотри на вооружение и бронь. Видишь? Лук, булава, доспехи.

— Да, вроде у всех так, — протянул я, вспоминая, как одеты вокруг воины. — Еще сабли у всех и я даже мечи видел. Не только то, что ты перечислил. Обычные всадники., казаки

— Нет, — протянул мальчик, — тут другие конники, никак наши. Тяжелее.

— А, — протянул я, делая очередной вывод про себя, — тяжелая кавалерия, значит. Понятно.

— Чего сказал? — Пацан нахмурил белесые брови. Я пропустил его вопрос мимо ушей, отвлекая и спрашивая вновь, — а эти, с тюрбанами на голове, янычары? — Я почему-то был уверен в ответе, но спросил на всякий случай для подтверждения.

— Они и есть. Будь прокляты. А твой хозяин главный над ними — баш-эске.

— Хозяин, — протянул я, скептически хмыкая. Самая мысль претила, была необычна, хоть и соответствовала реалиям жизни. — Скорее покровитель или наставник.

Малой словно и не заметил моего вздоха, продолжая:

— Повезло же тебе с хозяином. Такой запросто и евнухом поможет стать. А может сам и окопит! Это же великая честь! Заживешь, как в сказке.

— Э-э-э, — протянул я, внутренне весь поджимаясь и протестуя. Как такое может кому-то в голову прийти?! — Не надо мне такой сказки! И великой чести мне тоже оказывать не надо!

— Будут тебя спрашивать.

— Не надо, — сдавленно прошептал я, на миг представляя, как ко мне подходит офицер, поигрывая саблей, желая оказать мне честь.

А мальчуган, не слыша моего протеста, продолжал развивать мысль:

— Ты-то вон какой …видный. Чернявый, как девчонка. Не то что я. Угораздило уродиться рыжим! Конечно, мне не везет с самого детства!

— Да, что ты наговариваешь на рыжих? — я точно знал двоих, которым по жизни сильно везло.

— Да, что ты понимаешь! — отмахнулся от меня мальчуган. — Что ты знаешь о жизни рыжих?! Меня сразу в рабство в турецкую семью отвезут в янычары поганые готовить будут. Не везет! Никогда не везло!

— Так учить всему будут, — выдохнул я. В душе думая, что чудоковатее я никого не встречал — был бы у меня выбор между евнухом и янычаром. Я бы не секунды не раздумывал.

— Ага. Учить. Дай бог, всего лишь лет пять на поле отработаю. Пока отроком не стану. А до того, как ислам принять придется и говорить, как турок стану, знаешь сколько палок об меня, сломают? И для каждого я вещью буду. А у меня Бог в душе! Какой ислам? Меня мамка во христе родила. Как я отцу в глаза смотреть буду? А, если на поле бранном встретимся? Нет. Не бывать этому.

Руки паренька замерли на уже отполированном боку казана. Песок посыпался из пальцев.

— Вот, что Сиромаха. Бежать я надумал.

— Бежать? — прошептал ошеломленно я. Проклятый тяжелый тазик чуть не вылетел из рук. Мальчонка испуганно вздрогнул.

— Да тише, ты! Уронишь казан — убьют.

— За казан?! — не поверил я.

— За него. — Мальчонка кивнул головой. — Казан у них священен. Вот же ты несуразный, Сиромаха. Словно не от мира сего. Ничего не знаешь! Угораздило же именно мне с тобой в полон попасть. Не везет. Даже притворяться не умеешь. Ладно. Дойду до дома, до хаты родной, а там к казакам на поклон, расскажу им про тебя, может и вытащат, когда заодно и обоз с добром спасать станут. Чуть распрямись и закрой меня от турка.

— Да ты что… — зашипел я, вспоминая визжащего, не контролирующего себя воина.

— Дремлет он, разморила жара, — прошептал мальчуган. Я скосил глаза пытаясь разглядеть за спиной сидящего на корточках воина. Казан в руках дрогнул, и я еле удержал посудину. Посмотрел перед собой, а мальчонка тихо и медленно, спиной назад уже вползал в лесную речушку. Секунда и ушел в воду с головой. Словно и не было его никогда. Не успел я перевести дух, как получил мощный пинок в голову. Падая, вытянул вперед себя казан, закрываясь им. Только турок на меня внимания уже не обращал. Натянув тетиву лука, он медленно водил по водной глади, думая куда выстрелить. Как так? Ведь спал. А сейчас лицо сосредоточенное, словно не допекало его солнышко пару минут назад. Воин выстрелил и быстро побежал вдоль реки.

Я продолжал лежать, прикрываясь казаном. Неспешно на песчаный берег реки вышел баш-эске. Лишь только покосился, на мою фигуру и продолжил дальше наблюдать, как его воин подстреленного мальчишку из воды вытаскивает. Подтащил его, держа за ногу к своему офицеру, бросил, и повернулся ко мне, саблю вытаскивая.

Баш-эске остановил его короткой фразой. И воин недоуменно искривил бровь. Однако послушался, и саблю задвинул обратно в ножны. Теперь мы смотрели на раннего. Стрела торчала из спины мальчика, но он упорно продолжал лезть к воде, оставляя вокруг себя расплывающееся пятно крови. Баш-эске наступил на него сапогом и сказал, не глядя на меня:

— Я сказал, что ты спас казан. Не дал его украсть неверному. Подойди. — Офицер что-то сказал по — турецки и ко мне подошел воин. Осторожно он взял из моих рук казан, а потом не церемонясь, схватил меня за рубаху и резко отправил к ногам своего начальника. Чувствуя расправу и не минуемую смерть, я задрожал от страха. Рядом упала булава. Шипы шара ушли в песок. Я смотрел на потертую ручку, не в силах отвести глаза.