Вадим Ревин – Сиромаха (страница 15)

— Кючюк курт! — и, то и дело показывая на меня плеткой, он принялся яростно, что-то выговаривать офицеру с мушкетом. На чужие длинные тирады тот отвечал спокойно и односложно. Я бы даже сказал вяло, не эмоционально и с чувством явного превосходства, словно знал что-то. Надменный взгляд старшего воина то равнодушно скользил по мне, то по неспокойному воину, то устремлялся вперед, наблюдая за походным отрядом.

Я признаться думал, что сейчас покажутся лихие казаки с гиканьем, влетят в чужой строй, сметут врага, отобьют повозку и сотрут чужую надменность и злость с усатых, басурманских лиц. И я тогда точно посмеюсь над своим страхом, рассказывая у костра, что я пережил за сегодня, и с наслаждением поплюю в лица пленников, которые поменяются со мной местами.

Ничего, конечно, из этого не произошло. Односложный диалог между офицером, как я думал, и его подчиненным, судя по облику немногим старше офицера, закончился также бесцельно, как и начался. Нервный воин, показав свою перебинтованную ногу напоследок, прокричав что-то особенно злое, умчался в строй. Я самодовольно улыбнулся. Не смог удержаться. Видно его я цапнул напоследок, прежде, чем совсем отключиться.

Офицер же снял шлем, не торопясь посмотрел в сереющее небо и, как мне показалось, с наслаждением пятерней прилизал непослушные волосы, смахивая с них пот.

Все так же не глядя на меня, словно я был пустое место, устремив взгляд в степь, турок неожиданно сказал:

— Они прозвали тебя кючюк курт, — речь, на мое удивление, была русская, хотя и слышался легкий акцент. Я всматривался в лицо воина, пытаясь поймать эмоции. Не верил, что тот, кто взял меня в плен, мог говорить на моем родном языке. Причем, если не обращать особого внимания на акцент, совершенно чистом языке. Ни лях, ни турок ни какой другой иностранец, не смог бы выучить так русский язык, сколько бы ни старался. Значит этот офицер не турок?

— Ты знаешь, что это такое? — офицер скосил на меня глаза. Чуть-чуть, как на муху, копающуюся в омерзительной куче.

— Нет, — охрипшим голосом сказал я. Думал, говорить будет легче. Сильно хотелось пить. Все горло пересохло.

— Это означает маленький волк, то есть по- другому — Волчонок, — сказал воин, хмыкнув. — Кусающийся мальчик.

Он замолчал, всматриваясь в бескрайнюю степь. После долгой паузы, мушкетер продолжил, как ни в чем не бывало:

— Хочешь знать, о чем они еще говорили?

Я пожал плечами, давая понять, что мне все равно.

— Думаю, что тебе это важно знать, так как напрямую касается твоего будущего. Причем самого ближайшего.

Терпеть не мог, когда за меня кто-то что-то решал. Но сейчас был совершенно иной случай. Выбора у меня не было от слова вовсе. Я был пленником и лучшим выбором для меня оставалось довериться судьбе и воле Божьей. Я молча смотрел на офицера. Он ухмыльнулся, оскалив ряд белоснежных, ровных зубов:

— Еще они сказали, что ты слишком взрослый, чтобы стать янычаром. И раз ты не сможешь служить в гвардии султана, то должен стать рабом — евнухом. Так как участь у тебя теперь все равно рабская, безвольная, они хотят привезти готовый подарок султану.

Мушкетер замолчал на секунду и разгладив свои усы, добавил, криво усмехнувшись:

— Сегодня вечером тебя оскопят.

— Как оскопят?! — вымолвил я, потеряв голос. — Зачем? Почему?!

— Потому что ты станешь евнухом, — спокойно сказал офицер и видя мою реакцию, поспешил меня успокоить. — Ты красивый мальчик, у тебя будет хорошая жизнь.

Слово «мальчик» мой собеседник произнес без мягкого знака. Меня совсем не прельщало будущее, в котором я должен буду прислуживать теткам и девицам. Такой жизни я точно не хотел. Ладно бы еще полноценным мужчиной. Но лишиться того, что физиологически делает мальчика мужчиной вырисовывалось отчетливо и более чем реально.

— Почему я не могу стать янычаром?! — эта мысль мне показалась намного привлекательнее, чем-то, что мне пророчили.

— А! Ты об этом? Это долгий путь. Был бы юн, как твой сосед, тебя бы поселили в хорошую турецкую семью, где ты бы выучил язык и ислам. Потом бы тебе нашли хорошего учителя, который понял бы, на что ты способен и определил твою дальнейшую судьбу. Кто знает, кем вырастет твой сосед.

Мой собеседник показал рукой на мальчишку, лежащего в телеге.

— Может быть он будет служить в кавалерии, или в рядах первых янычар штурмом возьмет неприступную городскую стену, или станет визирем! Султан щедр к своим преданным рабам. Я точно не узнаю судьбу этого раба, но ты! Ты! — Офицер хмыкнул и воздел перст к небу, не продолжая. На лице его блуждала улыбка.

Я покосился на чумазого мальчишку, оценивая и понимая, что шансов у меня больше, и торопливо заговорил, сбиваясь с ритма:

— Я очень быстро учусь! Я способный! И более свободный!

— Правда? Свободный?! — воин расхохотался. Смех его был искренним. Но в следующий момент он посерьезнел и посмотрел на меня диким взглядом. Как более опытный, крупный хищник смотрит на своего младшего собрата. — Ты знаешь. Если все вокруг в тебе видят агрессивного волчонка — все помнят, как ты махал саблей и даже когда лишился ее, то пытался загрызть кого-нибудь зубами — то я вижу в тебе настоящего волка. Нет, не матерого еще, но все же волка.

Мушкетер замолчал, рассматривая меня, будто драгоценный товар, который он собирался купить. Затем ткнул себя в грудь кулаком и громко сказал:

— Я на хорошем счету у султана и мое слово имеет вес. Ты примешь ислам, и все будут звать тебя Бозкурт! Серый волк! Это хорошее имя для янычара, которым может быть ты когда-нибудь станешь. Для тебя это долгая дорога. Потому что придется начинать с самого низа.

Я облегченно выдохнул и расплылся в улыбке, уже чувствуя себя янычаром. Пускай так, раз казаком не стал. Офицер холодно на меня посмотрел и продолжил:

— Не так просто, как ты себе это представил. Для тебя твое будущее в подвешенном состоянии. Заслужить крутить коням хвосты или бегать в легкой пехоте быть — нужным султану воином — надо заслужить. Поэтому я дам тебе шанс. Не упусти его.

— И что это за шанс? — спросил я, сникая.

— Который я тебе дам, — усмехнувшись в усы, сказал офицер. — Сегодня вечером, ты до первого удара в барабан, простоишь против меня в сабельном бою.

— А если я это не сделаю? — осторожно спросил я.

Воин замысловато махнул рукой:

— Ооо, — протянул он, — тогда тебя ждет веселая ночь. И ты проснешься уже другим человеком наутро. А я выходит ошибся, и ты никакой не волк и даже не волчонок. Будешь скулящим щенком.

Я сразу поник, лихорадочно, вспоминая все свои упражнения с шашкой деда и то, что я успел освоить, находясь в Сечи. С каждой секундой я понимал, что мои детские забавы, не дадут мне никакого шанса устоять против опытного янычара. Видя мою растерянность, офицер склонился в седле, приближая лицо:

— Ты ведь не хочешь, чтобы все вокруг считали, что я ошибся в тебе?

— Нет, — прошептал я.

— Не разочаруй меня, — пробормотал всадник, и пришпорив коня, понесся в голову своего отряда.

До вечера я молчал и сидел неподвижно, смотря в одну точку. Мой сосед — чумазый, сопливый мальчуган, пытался со мной заговорить, но я всячески игнорировал его, старался не замечать, думая о своем. Выходило скверно. Как бы я не крутился, чтобы из себя не изображал, я не устою в бою с янычаром, которого не зря сделали офицером. Да, несколько часов назад, в том бою, меня охватила безудержная злоба, скорее от бессилья и какое-то время я не подпускал к себе никого остервенело, крутя шашку. Даже умудрился в горячке убить двоих. Но стоило мне устать, как тот же офицер, спрыгнув с коня и даже не напрягаясь, в два приема меня обезоружил, сбил с ног и отправил в такой глубокий нокаут, ударив в голову эфесом своей сабли, что я очнулся лишь спустя несколько часов. «Устоять с ним в бою? Да как?» — сверлила меня мысль. Стать евнухом меня не прельщало. От одной мысли становилось холодно. Выходило одно: выждать момент и кинуться на саблю офицера. Найти в себе силы и принять клинок в грудь или в живот. Умру быстро — от таких ран в то время не лечили, и, если умирали не сразу, то умирали все равно от воспаления и заражения.

Пребывая в своих мыслях, я не заметил, как обоз остановился, и турки начали разбивать лагерь, устраиваясь на ночлег.

— Пора, — совсем неожиданно сказал знакомый голос. Я вздрогнул. Оказывается, вечер незаметно перерос в ночь. Сильные руки потянули меня к борту телеги, я не сопротивлялся, оставаясь спокойным внешне, вдохнул полной грудью горький запах полыни, которым наполнился степной воздух. Мне освободили руки и ноги, срезав веревки. С тоской посмотрел на оранжевые костры, где уже раскинулся небольшой лагерь, и янычары ожидали представления.

— Разомнись, — коротко приказал офицер, когда его подчиненные стаскивали меня с телеги. Сам он неспешно принялся раздеваться, стянул с себя кольчугу, положил ее на борт повозки, снял шлем и одел его на дышло толстой оглобли, прикрепленной к передней оси. Все это время турецкий солдат, неплохо говорящий со мной по-русски, перекидывался короткими словами со своими сослуживцами. И потому как они смеялись я, растирая кисти, понимал, что меня ждет. Воин стянул с себя пояс, и скинул рубаху, бросив ее на пояс рядом с оружием: коротким топором, сумками с зарядами и порохом для мушкета и пустыми ножнами. Офицер уже помахивал саблей и пируэты клинка выходили очень легко. Намного легче, чем когда-то у меня. Сердце тревожно сжалось. Но я с трудом оторвав свой взгляд от танца клинка, увидел, что мушкет тоже лежит рядом с ворохом одежды — в отблеске костра я увидел полированный резной приклад. Смутный и нечеткий план пронесся у меня в голове.