Вадим Прокофьев – Три жизни Красина (страница 51)
Кржижановский с большим интересом и любовью наблюдал за работой Красина в Гааге.
Через несколько дней после приезда Леонид Борисович с мрачным видом что-то строчил за столом. Кржижановский поинтересовался, что он пишет.
— Да так, письмо с прогнозами. Послушай: «...время идёт тут достаточно скучно и бесполезно. Переговоры, как говорится, ни из кузова, ни в кузов, и скорее всего не приведут ни к какому результату. Ни одна сторона не идёт на уступки в такой мере, как это было бы надо другой стороне. Сегодня уже есть слух, что французы получили инструкцию кончить разговоры и в трёхдневный срок вернуться восвояси. Конечно, если бы это был отъезд только французов, это могло бы даже улучшить общие шансы согласования, но, по всей видимости, у них имеется общее соглашение о солидарных выступлениях, и если разрыв будет, будет всеобщим. Таким образом, мы совершенно не имеем понятия, как долго ещё придётся пробыть в Гааге...»
— Леонид Борисович, ты же только приехал... — Кржижановский должен был признать, что Красин умеет найти главное в цепи мелких событий. Но какой пессимизм!
— Да, только что приехал, но думаю, что долго всё же мы здесь не засидимся. Глеб Максимилианович, давай завтра с утра пойдём, погуляем по городу, если, конечно, милые стражи выпустят нас из «Схевенингена». Как правильно по-русски написать название этого отеля? Не знаешь?
— Никак, Леонид Борисович. По-русски не напишешь.
Утром Красин и Кржижановский сумели-таки улизнуть от бдительных стражей, которые под предлогом охраны «безопасности» членов советской делегации изолировали её от голландской публики, прессы, других делегаций. Когда отошли от отеля, Кржижановский оглянулся.
— Посмотри-ка, а полицейские-то с ищейками... Благо, мы только что приехали, и собачки, видно, не успели принюхаться...
Красин улыбнулся.
Тоскливо в Голландии, когда идёт дождь. Как это Глеб сказал? А, «дождевой чистоган»... неплохо.
Море затянуло сероватой дымкой, хотя и дождь, но ветер слабый. Тепло, даже парит. На пляже купаются.
Кржижановский поёжился. Море-то всё-таки северное.
— М-да... тут купаться можно только в обнимку с кипящим самоваром...
Красин расхохотался. Глеб сегодня настроился на юмористический лад.
— Давай пойдём дальше. Может, и тебе захочется ополоснуться?
— Избави боже, я уж лучше под дождичек.
— Смотри-ка, это ещё что за гусары за такие?
По берегу парами расхаживали здоровенные парни в красных бриджах и с медными трубами в руках.
Когда Красин и Кржижановский приблизились к пляжу, «гусары», как по команде, остановились, приложили к губам трубы. И чудо — все, кто находился в воде, послушно двинулись к берегу.
— Ну и ну, вот это дисциплина! — удивился Кржижановский.
— А я, знаешь ли, предпочитаю русский способ купания. Маманя носится по берегу и кричит: «Туда нельзя, сюда нельзя, идите туда, не ходите сюда!» А ребята купаются себе всласть и выберутся из воды только тогда, когда зуб на зуб перестаёт попадать... Сам так всегда купаюсь, до озноба!
Кржижановский тоже считает, что такие морские ванны, пожалуй, доставят больше удовольствия.
На обратном пути встретился генеральный секретарь советской делегации, Борис Ефимович Штейн. Тот был страшно удивлён — как это они смогли обмануть явную и тайную полицию, охранявшую делегатов.
Красин выразительно отогнул борт пиджака. Штейн кивнул головой.
— Со студенческих лет я помню всего два или три года, когда за мной не следило бы полицейское око. Считая и иностранных детективов. Давайте посмотрим, долго ли он будет раскуривать свою сигарету...
И Леониду Борисовичу вдруг очень захотелось курить.
Нельзя, врачи запретили. Конфетки соси, если есть конфетки. Он полез в карман.
Это движение не ускользнуло от внимания детектива. Бросив сигарету, он подался на несколько шагов вперёд. Да так и замер. Только сейчас шпик узнал в собеседниках Штейна недавно прибывших советских делегатов. Бежать, предупредить! Уйдут, встретятся с кем-либо, а он обязан докладывать о всякой встрече.
На лице детектива была написана такая растерянность, что Красин, а за ним Кржижановский со Штейном так и покатились со смеха.
Но прогулка была испорчена.
— Борис Ефимович, теперь нам от него не отвязаться. Идёмте в гостиницу, а по дороге расскажите нам, вновь прибывшим, как там движется колымага, именуемая Гаагской конференцией...
— О чём говорить, Леонид Борисович, сами знаете. Действует конференция экспертов, а это значит, что правительства заранее слагают с себя ответственность за её решения.
Метод старый. Помпезности никакой, не то что в Генуе. Ни речей, ни парадов, ни даже приёмов и обедов. И никто не вещает о восстановлении Европы, всеобщем мире. Видимо, считают, что Европа восстановлена, нет в ней кризисов, безработицы, бюджетных дефицитов и вообще хаоса. Об этом здесь говорить не принято. Так же как и о нефти, хотя вся атмосфера конференции так и пропахла ею.
На следующий день Красин и Кржижановский появились в Гаагском дворце. Глеб Максимилианович оглядел мрачное здание и остался недоволен. Здесь в комиссиях им придётся спорить о довоенных царских долгах.
— Глеб, а ты знаешь, что этот дворец — подарок царя Николая II голландской королевской семье?
Кржижановский только усмехнулся.
Леонид Борисович выступал во всех комиссиях, но больше и чаще всего в подкомиссиях частной собственности и кредитов. Кржижановский любовался им. Хотя французский язык русского дипломата несколько отдаёт «славянизмами», Красина слушают, стараясь не проронить ни слова. Даже враги аплодируют «красному инженеру». Престиж его огромен. Опираясь на эти «могучие плечи», советские делегаты чувствовали себя как-то увереннее.
Но конференция явно катилась к провалу. Представители Запада не хотели создавать хоть какой-либо основы для переговоров. И это несмотря на целый ряд конструктивных предложений советской делегации.
И конференция была сорвана.
Леонид Борисович вынес из неё убеждение: пока Советская Россия не признана де-юре всеми странами, необходимы сепаратные соглашения с отдельными государствами или с наиболее влиятельными капиталистическими группами.
Покинув Гаагу, он снова возобновил переговоры — с «влиятельным и злобным партнёром» — Уркартом.
До Октябрьской революции Уркарт владел на Урале, Алтае и в Казахстане рудниками, металлургическими заводами, приисками. Его личные претензии к Советскому государству составляли чуть более одной трети всех претензий, которые предъявляла Великобритания к новой России.
Условия, на которых Уркарту могла быть предоставлена концессия на его бывшие предприятия, были, в общем, сформулированы. Но важнейшей предпосылкой для успешного завершения этой крупнейшей сделки с английским промышленником была готовность правительства Великобритании к нормализации отношений с Советским государством.
Уркарт побывал в Москве. Потом вновь встретился с Красиным в Берлине. Здесь обе стороны подписали соответствующие документы. Концессионный договор был отправлен в Москву на ратификацию.
В начале октября 1922 года Ллойд-Джордж ушёл в отставку. К власти пришёл консервативный кабинет Бонар Лоу. Английские суда блокируют черноморские проливы. Нарушено нормальное судоходство через Босфор и Дарданеллы. Консерваторы высказываются против приглашения советских представителей на конференцию по проблемам Ближнего Востока.
В разгар этих событий Красину сообщают в Лондон, что явно недружелюбные действия Великобритании заставили Политбюро 5 октября 1922 года выступить против ратификации договора с Уркартом.
А в декрете Совнаркома было записано: «...чрезвычайно широкий объём концессии, её хозяйственное и политическое значение требовало бы, в первую очередь, дружеских, прочных и урегулированных отношений между Советской Республикой и Правительством страны, в которой находится центр Русско-Азиатского Объединённого общества. Между тем последние действия правительства Англии, фактически устраняющие Советскую Россию от равноправного с другими государствами обсуждения её жизненных хозяйственных интересов на Ближнем Востоке и в Чёрном море, явно указывают на отсутствие указанных выше желательных отношений».
Политика английского правительства по отношению к Советской стране становилась всё более и более враждебной.
Английский траулер бесцеремонно входит в советские воды на севере. Нарушителя границ задерживают. Лорд Керзон, министр иностранных дел Англии, всё тот же Керзон, вновь угрожает разрывом.
Он шлёт ультиматум, в котором даёт 10-дневный срок для выполнения английских требований. И как всегда в такие критические моменты, активизируется белогвардейская нечисть.
Через два дня после «ультиматума Керзона» в Лозанне злодейски убит участник международной конференции по разоружению Вацлав Вацлавович Воровский.
Ушёл друг, ушёл товарищ. Красин тяжело переживал смерть Воровского. Советское правительство потребовало расследования и наказания убийц. Белогвардеец-деникинец Конради, убивший Воровского, и не прятался.
Швейцарское правительство отказалось дать удовлетворение Советскому правительству. Убийство Воровского, «ультиматум Керзона» — всё это были лишь отдельные звенья хорошо подготовленной антисоветской кампании.
Прекрасно понимая всё, что происходит вокруг, Воровский накануне своей трагической гибели писал: «За этими хулиганящими мальчиками слишком ясно чувствуется чужая сознательная рука, возможно даже иностранная. Швейцарское правительство, хорошо об этом осведомлённое (ибо все газеты полны этим), должно нести ответственность за нашу неприкосновенность. Поведение швейцарского правительства есть позорное нарушение данной в начале конференции гарантии, и всякое нападение на нас в этой „архиблагоустроенной стране“ возможно только с ведома и попустительства властей».