Вадим Прокофьев – Три жизни Красина (страница 50)
«Зал сделок» прямоугольный, с деревянной галереей для корреспондентов и гостей. В нишах — статуи знатных генуэзцев.
Пышно и неуютно.
Позже других делегатов в Геную приехал Леонид Борисович. В связи с конференцией ему пришлось сделать длинный вояж — побывать в Берлине и в Лондоне. И лишь только 9 апреля, накануне открытия «я попал-таки на место можно сказать в обрез», писал Красин в тот же день жене.
Пришлось заниматься и парадными туалетами. Не 20-й же год. В багаже Красина прибыл отличнейший чёрный фрак и английский чёрный цилиндр. Всё по протоколу. Литвинов и Воровский от фраков отказались, но их прекрасно сшитые чёрные костюмы были вполне уместны.
Три часа дня. На площади перед дворцом почётный караул карабинеров и моряков. Под лёгким бризом развиваются флаги государств, участниц конференции.
Советская делегация прибыла во дворец последней, и ей пришлось прокладывать себе дорогу к местам за столом делегатов. 300 фотоаппаратов защёлкали, как стая дятлов.
За столом президиума премьер Италии — Луиджи Факта, рядом — английский премьер Ллойд-Джордж, французский министр иностранных дел Луи Барту и представитель Бельгии.
Места советской делегации были напротив президиума. Чичерин занял свой стул и спокойно принялся разглядывать зал, на что-то указывая Красину.
Пора было начинать, и Леонид Борисович приготовился слушать, как вдруг заметил, что Ллойд-Джордж поднимается с места, наводит лорнет на Чичерина и начинает бесцеремонно разглядывать его.
Нахал! Леонида Борисовича так и подмывало напомнить британскому премьеру его же слова, брошенные когда-то Керзону.
Пауза затягивалась. На местах для публики послышался лёгкий гул голосов. До Красина донеслось: «...не тактично», «моветон...»
Чичерин невозмутимо рассматривал причудливую люстру, свисавшую над столом.
Ллойд-Джордж сел.
Только тогда поднялся Факта.
— Уважаемые делегаты, дамы и господа! От имени его величества короля Италии, Кипра и Иерусалима разрешите приветствовать всех вас в Генуе, в этом старом дворце...
Конференция началась.
После вступительной речи Факта с обтекаемыми декларациями выступили Ллойд-Джордж, Барту, японец Ишии и немецкий канцлер Вирт.
Настала очередь Чичерина. Зал замер. На каком языке будет говорить глава русской делегации? Ведь рабочих языков конференции только два — французский и английский.
Чичерин произнёс свою речь по-французски. Он говорил как истый парижанин.
Чичерин призывал к мирному экономическому сосуществованию двух систем, к равноправию обеих систем собственности, всеобщему сокращению вооружений.
«Российская делегация, — сказал он, — явилась сюда... ради вступления в деловые отношения с правительствами и торгово-промышленными кругами всех стран на основе взаимности, равноправия и полного и безоговорочного признания».
Речь длилась 20 минут.
В зале готовы были вспыхнуть аплодисменты, но итальянский премьер смотрел грозно.
Зал приготовился слушать переводчика на английский. Переводы уже с первых выступлений принимались как неизбежное зло.
Но Чичерин заговорил снова. На этот раз по-английски. Как коренной житель Лондона.
И зал прорвало.
Когда утихли аплодисменты, завязалась дуэль между Чичериным и Барту по вопросу о разоружении. В зале поднялся шум.
Факта поспешил закрыть первое заседание.
??? Пустая строка ???
Каждый день, предварительно облачившись во фрак, Леонид Борисович отправлялся то на заседание политической комиссии, то в комитет экспертов по русскому вопросу.
Всюду и везде он отстаивал монополию советской внешней торговли, парировал попытки поставить Советскую страну в положение колонии или полуколонии, высмеивал претензии на вмешательство во внутренние дела России. Это было утомительно, требовало сил, выдержки.
«Россия должна уплатить долги». Такие условия навязывали советской делегации, и только в случае принятия их соглашались вести дальнейшие переговоры. Советская делегация внесла свои контрпретензии к тем, кто осуществлял интервенцию.
Долги! Что ж, допустим, мы должны. А вы нам? За ущерб, нанесённый Советской России интервенцией. Всё точно подсчитано. Вы должны нам 39 миллиардов золотых рублей.
Ллойд-Джордж заявил, что эта «величина совершенно непостижима», «не стоило ехать в Геную».
Конференция висела на волоске.
А 16 апреля грянул гром.
Рядом с Санта-Маргерита, в городке Рапалло находилась резиденция германских делегатов. С тревогой наблюдали немцы, как на вилле «Альбертис», где жил Ллойд-Джордж, за закрытыми дверями идут совещания. На виллу ездят и три советских делегата. А не сговорились ли они с представителями Антанты за счёт Германии? Германии же не по пути с авторами Версаля!
Руководители германской делегации сожалели, что начатые ещё до приезда в Геную переговоры с советской делегацией не были завершены.
Чичерин, Литвинов, Красин умело воспользовались противоречиями в лагере империалистов. И 16 апреля немцы в Рапалло подписали с советской делегацией договор.
По Рапалльскому договору между Советской Россией и Германией возобновлялись, причём немедленно, дипломатические отношения. Обе стороны отказались от возмещения военных расходов и убытков и представляли друг другу преимущества во взаимном торговом обмене.
Антанта завопила о вероломстве.
Рапалло пробило огромную брешь во фронте империалистических держав против Советской страны.
Если бы в Генуе советские делегаты больше ничего и не добились, из-за одного такого договора стоило сюда приехать.
Как ни бесился Ллойд-Джордж, как ни неистовствовал Барту, какие бы угрозы они ни адресовали немцам и русским — дело было сделано.
А конференция не закрылась. Она топталась на месте.
Близилось 1 Мая. Руководители советской делегации решили праздновать пролетарский праздник здесь, в шумной Генуе.
Пригласили гостей.
1 Мая, ближе к вечеру, они стали съезжаться в «Палаццо Империале». Явился Марсель Кашен, член ЦК Французской коммунистической партии, в Генуе он присутствовал как корреспондент «Юманите». Приехали Пасторе, Коротти — итальянские коммунисты. Прибыл Уильям Галахер, а вместе с ним мало кому известный американский журналист Хемингуэй.
Речей было немного.
Но зато шума, смеха — вдоволь.
Чичерин, блестящий пианист, покорил всех своей вдохновенной игрой на рояле. С первыми аккордами Чайковского вспомнилась Россия.
Чичерин преображался за роялем. А когда он кончил, разгорелся «петушиный бой».
В круг вошли Литвинов и Мдивани. Зрители корчились от смеха. Ещё бы — Мдивани был выше Литвинова, грузнее. И, конечно, наседал. А Максим Максимович, кругленький, крепенький, ловко увёртывался. Мдивани так и не добился желанной победы.
Красин рассказывал о Лондоне, Ллойд-Джордже, о Керзоне, нравах и обычаях британцев. Рассказывал с самым серьёзным, даже сосредоточенным видом. Но его слова заглушал хохот.
Потом был товарищеский ужин.
И снова заседания, совещания, визиты, банкеты.
Успехи, разочарования, новые надежды.
19 мая было последним днём конференции. Ллойд-Джордж говорил о ценности подобных совещаний. Барту отметил, что он ожидал «речей о разрыве», а в результате стало возможным произнести «заключительную речь».
Чичерин сказал откровенно: «...результаты конференции не оправдывают великих ожиданий, которые она возбудила среди народов всех стран».
Не выработано новых экономических и политических методов в условиях существующих уже де-факто двух общественных систем, сорвано обсуждение вопроса о разоружении.
Решили дискуссию перенести в Гаагу. Чичерин предупредил, что «русская проблема» может быть разрешена только при условии равноправия и взаимности.
Красин уехал на юг Италии — немного отдохнуть. Оттуда дела его снова призвали в Лондон.
А из Лондона путь его лежал сначала в Москву, потом в Гаагу.
«...Ну вот я и в Гааге, — писал Леонид Борисович семье 6 июня 1922 года, — всю ночь на море был отчаянный ветер, шторм и качало изрядно... А к 6 часам утра пароход был уже в гавани... Глебася и Зиночка приехали за два дня до меня».
Глебася — это Глеб Максимилианович Кржижановский. Жизнь и партийная работа надолго разлучали и потом неожиданно сталкивали двух старых друзей.