Вадим Прокофьев – Три жизни Красина (страница 52)

В момент предъявления «ультиматума Керзона» Леонид Борисович находился в Москве. Советское правительство сочло, что он должен немедленно выехать в Лондон, чтобы предпринять быстрые и решительные действия. Получив инструкции правительства, Красин решил лететь в Лондон самолётом. Эта воздушная «прогулка» была, по тем временам, далеко не безопасной. Но нельзя терять и дня.

В советском ответе на ноту Керзона было ясно и твёрдо сказано: «Путь ультиматумов и угроз не есть путь улаживания частных и второстепенных недоразумений между государствами, во всяком случае установление правильных отношений с советскими республиками на этом пути недостижимо».

По всей стране в связи с «ультиматумом Керзона» прошли демонстрации. По республике разносились слова Маяковского: «Коммуне не быть под Антантой».

В Лондоне Красин немедленно вступил в переговоры с британским правительством. Одновременно он принял меры для информации английской общественности: мир в опасности, и в этом повинна политика английских империалистов.

И снова лорду пришлось взять обратно свой ультиматум. Политика силы в отношении Советского государства потерпела провал.

Вскоре после урегулирования англо-советских отношений Леонид Борисович Красин вернулся в Москву. Он на время отошёл от дипломатической работы и всю свою энергию направил на руководство Наркомвнешторгом.

Глеб Максимилианович Кржижановский любил сравнивать двух рыцарей. Дзержинского — рыцаря индустриализации и Красина — рыцаря монополии внешней торговли... А рыцарю пришлось выдержать не один турнир.

В строгом соблюдении монополии внешней торговли Красин видел средство укрепления диктатуры пролетариата, без неё он считал невозможным плановое развитие народного хозяйства, сохранение экономической и политической независимости страны.

Ещё в марте 1920 года, когда полыхала гражданская война, Ленин на IX съезде партии высказал положения, которые легли в основу советской внешнеторговой политики. Откликаясь тогда на эти ленинские указания, Красин в письме к Лежаве, своему заместителю по Наркомвнешторгу, писал:

«Я, разумеется, одобряю взятую Владимиром Ильичём на последнем съезде линию... Принципом нашим должно быть, чтобы каждый истраченный золотой рубль не только приносил пользу стране, но непрерывно возвращался бы в Наркомвнешторг в виде сырья или товаров, по реализации которых можно выручить полтора или два таких рубля. Всякое иное расходование золотого фонда, этого единственного пока ресурса внешней торговли, есть чистейшее преступление».

В начале 20-х годов с расширением торговых связей Советской страны и переходом к новой экономической политике, на монополию внешней торговли повели наступление её внутренние и зарубежные противники. Осенью 1921 года участились нарушения монополии. Некоторые советские хозяйственники стремились отделаться от строгого контроля. Раздавались голоса, требовавшие вообще отменить монополию, как пережиток военного коммунизма. Бухарин предлагал заменить монополию внешней торговли таможенной охраной. Леонид Борисович твёрдо выступил против этих наскоков.

Монополия внешней торговли обеспечивала активный торговый баланс — превышение экспорта над импортом — и этим ограждала страну от того унизительного положения, в каком была царская Россия. Монополия внешней торговли давала возможность покупать товары за границей у их производителей и продавать советские товары их потребителям за рубежом, минуя посредников.

В октябре 1922 года вопрос о монополии внешней торговли стоял особенно остро.

6 октября 1922 года Бухарину и Сокольникову на Пленуме ЦК РКП (б) удалось протащить предложение, подрывающее монополию. Ленин из-за болезни не присутствовал.

Красин всё же решил потревожить Ильича. Другого выхода не было. Коллегия Наркомвнешторга поручила «товарищу Красину переговорить с товарищем Лениным о возможности приостановки проведения в жизнь данного постановления и перенесения его на рассмотрение ближайшей партийной конференции».

Ленин обещал сделать всё возможное. «С этого момента я понял, что монополия внешней торговли спасена», — писал потом Красин. В письме к Пленуму ЦК, который был назначен на 18 декабря 1922 года, Ленин резко осудил капитулянтов Бухарина, Сокольникова и их приверженцев, решительно поддержав Красина.

Ленин был резок: «На практике Бухарин становится на защиту спекулянта, мелкого буржуа и верхушек крестьянства против промышленного пролетариата, который абсолютно не в состоянии воссоздать своей промышленности, сделать Россию промышленной страной без охраны её никоим образом не таможенной политикой, а только исключительно монополией внешней торговли»¹.

Пленум ЦК РКП(б) 18 декабря 1922 года подтвердил необходимость сохранения и укрепления монополии внешней торговли.

Глава одиннадцатая. Умер Ильич

Метель кончилась ночью, но Красину всё ещё слышался её скорбный рыдающий голос: «Умер, умер». Эта смерть была неожиданной, страшной.

Красин сидел в кабинете, тяжело опершись локтями на стол. Он не слышал надрывных звонков телефона.

Вчера вечером умер Ленин. Наверное, потом скажут о его бессмертии. Обязательно скажут. Ильич действительно бессмертен. Красин не мог сейчас заглядывать вперёд. Как жить без Ленина?

Сейчас боль. Бесконечная скорбь! Трудно словами выразить то, что чувствовал он, узнав о смерти Ильича.

Россия, весь мир затихли в горе. Сквозь посвист ветра слышен плач миллионов людей.

Красин выходит из оцепенения. Он, его партия в эти дни не имеют права на слабость.

Непривычно тихо в ЦК. Люди почти не разговаривают, боясь нарушить скорбную тишину.

Красин член комиссии по похоронам. Вместе с рабочими, почти не заглядывая домой, он обогревает кострами сбронированную лютыми морозами землю, долбит её — строится временный мавзолей.

Потом воскресенье. Гудки и минуты, когда жизнь остановилась.

Вечером, в пустой, холодной квартире он не находит себе места. Снова боль, боль, боль. И не с кем её разделить.

Самый близкий человек, друг, в Петрограде. Теперь этот город навеки станет городом Ленина. Туда, в Ленинград, к Тамаре Владимировне Миклашевской пойдёт это письмо, эта боль. Она поймёт.

«...Пишу тебе в воскресенье, только что похоронили Ленина. Вся эта неделя, как какой-то сон. И горе и скорбь невыразимы, и сознание чего-то неизъяснимо великого, точно крыло Истории... коснулось нас в эти жуткие и великие дни».

Она мало знала Ленина. А он знал, как себя — десятки лет счастья работы рядом с Ним. Никитич — Красин был с Ильичём до последних месяцев, дней и часов. Последние часы были мучительны.

«... Мука Владимира Ильича состояла в неспособности самому припоминать слова и говорить что-либо. Он был буквально в положении человека, на глазах у которого происходят понятные ему события, надвигается какое-нибудь несчастье, и он видит это всё и знает, как этому помочь или как-то предотвратить, но у него нет способа сообщения с людьми, он не может им ни написать, ни крикнуть о том, что видит и знает!»

Это письмо он будет писать долго-долго, пока хоть немного притупится боль, он будет рассказывать ей всё, что знает, и только об Ильиче.

«...Всю свою жизнь, вплоть до мельчайших деталей, вроде выбора квартиры, Владимир Ильич располагал так, как это политически было целесообразно, как было лучше для борьбы и работы...»

Что это — опять гудки? Красин вслушивается. Смотрит на часы. Да, за письмом он просидел всю ночь. А гудки — они возвестили, что наступил трудовой понедельник.

Международное положение Советского Союза укреплялось всё больше и больше. В 1924 году капиталистические державы одна за другой устанавливали дипломатические отношения с СССР.

Политика непризнания СССР, явно невыгодная самим капиталистическим странам, потерпела провал. Из крупных держав раньше других на этот путь стала Англия.

Франция также объявила о своём намерении восстановить дипломатические отношения с СССР, признала де-юре первое в мире государство рабочих и крестьян.

Эдуард Эррио — премьер Франции и министр иностранных дел, не торопясь, прочёл только что полученную депешу: «Всемерно приветствую предложение французского правительства о полном восстановлении нормальных дипломатических сношений между Союзом ССР и Францией с немедленным обменом послами и о безотлагательном открытии переговоров».

«Открытие переговоров» — за это уцепятся его недруги! Депеша подписана: «Председатель Центрального Комитета Союза ССР М. И. Калинин».

Калинин? Эррио не раз видел его портреты в советских газетах. А тогда, в 1922 году, так и не пришлось повидать Ленина, не встретился и с Калининым. Но вообще это была очень полезная поездка в загадочную большевистскую Россию. Из окна дома на Софийской набережной, где их поместили, он каждый день видел угол Кремля, три старые кирпичные башни, увенчанные зелёными шатрами, Большой Кремлёвский дворец, восхитительный Благовещенский собор в белом с золотом. Вспомнился и знаменитый Нижний Новгород. Ярмарка. Говорят, она уже не та, но впечатление грандиозное. Красавица Волга. А Путиловский завод! Есть ли подобные во Франции? Видел он и то, чего нельзя увидеть ни в одной другой стране. Полк кимрских рабочих, казарма которого стояла недалеко от печально знаменитой Сухаревки в Москве. Вокруг кишел чёрный рынок. А в казарме дисциплина, суровая, но справедливая. Идеальная чистота. У каждого батальона свой клуб — столы завалены книгами, журналами. В полковой библиотеке 10 тысяч томов. Мастерские для лепки, школы, оркестр и небольшой музей естественной истории. Солдаты подбирают бездомных детей, воспитывают их.