Вадим Морозов – Тени (страница 5)

— Да. Свадьба должна была состояться весной.

— Она была счастлива?

Графиня чуть прищурилась.

— Она была фрейлиной, господин Вельский. Счастье не входит в обязанности.

Вельский помолчал.

— Она что-нибудь говорила? О чём-нибудь тревожилась? Может быть, о деньгах?

Графиня посмотрела на него. Долго.

— О деньгах? Почему вы спрашиваете о деньгах?

— Потому что долги — это то, из-за чего люди убивают.

— Моя дочь не имела долгов.

— А князь?

Графиня молчала. Потом сказала:

— У князя были долги. Все знают. Он из хорошей семьи, но семья разорена. Это не тайна.

— Вы знали об этом?

— Знала.

— И позволили дочери выйти за него?

— Я не позволяла. Она решила сама. — Графиня смотрела на него сухими глазами. — Она была взрослая. Она была фрейлиной. Она знала, что делает.

— Вы уверены?

Графиня не ответила. Она отвернулась к окну. Метель била в стекло. Снег падал на Неву. Где-то далеко горели огни.

— Благодарю вас, — сказал Вельский. — Я вынужден попросить вас не покидать квартиру до окончания расследования.

— Я не собиралась, — сказала графиня и снова отвернулась к окну.

На улице метель продолжалась. Вельский стоял у подъезда, курил — папиросы кончились, и он стрельнул у Громова, — и смотрел на Неву. Лёд был серым, тяжёлым, покрытым снегом. Где-то вдалеке, на другом берегу, горели огни.

Лужин вышел следом, кутаясь в пальто.

— Что вы думаете о графине?

— Она что-то скрывает, — сказал Вельский.

— Что?

— Не знаю. Что-то. Может, о женихе. Может, о дочери. Может, о себе.

Лужин помолчал.

— А запах? В комнате. Вы что-то почувствовали?

Вельский не ответил. Он бросил папиросу в снег — она ещё не докурилась, но ему было всё равно.

— Лужин, вы помните «ледяной дом»? Тот, что построили на Неве в прошлом году? Для праздника?

— Помню. Реконструкция. Екатерининская эпоха.

— Фрейлина была там. На том празднике. Год назад.

Лужин нахмурился.

— Вы думаете, это связано?

— Я думаю, что всё связано, — сказал Вельский. — В этом городе ничто не происходит само по себе. И метель, которая началась вчера, тоже была не просто метелью. Она смыла следы.

Он посмотрел на окна квартиры графини. В одном из них — в комнате фрейлины — горел свет. Кто-то ходил там, за занавеской. Горничная? Или кто-то другой?

— Громов, — сказал он. — Оцепите квартиру. Никого не впускать и не выпускать. Я вернусь через час.

— Куда вы, ваше благородие?

— В Зимний. Мне нужен список гостей.

Он вернулся в комнату. Подошёл к телу. Наклонился. Он смотрел на неё долго. На лицо, на руки, на платье. Потом — на шею. Полоса чуть ниже подбородка. Тонкая, бледная, почти незаметная. Как след от верёвки, которую затянули не слишком сильно. Или от шарфа. Или от ленты.

Он смотрел на неё долго.

Потом выпрямился. Посмотрел на Лужина.

— Заканчивайте здесь. Я вернусь.

Он вышел. Сел в сани. Метель била в лицо, снег забивался в воротник, но он не замечал.

Он думал об обломанных ногтях фрейлины. О запахе, который преследовал его. О том, что где-то в этом городе — может быть, в подвале редакции, может быть, в мансарде на Петербургской стороне — молодой человек с чернильными пятнами на пальцах уже писал книгу о нём — о Вельском.

Он думал о том, что эта смерть — не первая. И не последняя. И что он, Вельский, снова стоит перед выбором. Который не хотел бы делать.

Он думал о графине. О её сухих глазах. О её словах: «Счастье не входит в обязанности». Он знал таких женщин. Он знал, что они могут скрывать. И он знал, что за холодом часто прячется страх.

Он думал о князе Оболенском. Молодой, из хорошей семьи, с долгами. Он проводил её до подъезда. Он ушёл. Или не ушёл? Следы на балконе — мужские. Большие. Кто-то стоял там. Кто-то ждал. Или кто-то уходил.

Сани остановились у Зимнего. Вельский вышел. Метель ударила в лицо. Он поднялся по ступеням. Часовые пропустили его — у него была бумага.

Он вошёл в зал. Пусто. Только эхо шагов. Вчера здесь был бал. Музыка, смех, свет. А сегодня — тишина. И где-то на Дворцовой набережной лежит мёртвая девушка. В бальном платье. С обломанными ногтями.

Вельский посмотрел на её шею и понял: это не обморожение.

Глава 3. Ледяной дом

Часть 2

Мать фрейлины не плакала.

Она сидела в той же гостиной, в том же кресле у окна, и, казалось, не двигалась со вчерашнего дня. Только на этот раз в руках — чётки. Перебирала их медленно, без молитвы, как считают шаги. За окном всё так же мело. Метель не прекращалась третьи сутки. Снег бил в стёкла, заносил балконы, ложился на карнизы. Дворцовая набережная тонула в белом. Нева была не видна — только серое, мутное пятно за окном.

Вельский вошёл, не снимая пальто. Громов стоял в коридоре, красный, сонный — дежурил всю ночь, — и кивнул так, как кивают, когда хотят сказать много и не могут. Красный нос его блестел, усы были влажные. Он переминался с ноги на ногу, не решаясь заговорить первым. За его спиной, у стены, сидела на стуле горничная — заплаканная, с красными глазами, — и смотрела в пол.

— Ваше сиятельство, — сказал Вельский.

Графиня подняла глаза.

— Вы получили список?

— Получил, — сказал Вельский, помолчав. — И, позвольте заметить, список мало что проясняет.

— И что?

— Я хотел бы осмотреть комнату вашей дочери.

— Зачем?

— Затем, что я должен понять, с кем она разговаривала в последние недели. С кем переписывалась. Что читала.

Графиня смотрела долго. Потом сказала: