Вадим Морозов – Тени (страница 4)

Глава 2. Ледяной дом

Часть 1

Тело лежало на персидском ковре, как брошенная кукла.

Вельский стоял в дверях и смотрел. Молодая женщина — фрейлина, двадцать четыре года, — лежала на боку, поджав колени, будто замёрзла и пыталась согреться. На ней было бальное платье цвета слоновой кости, и оно странно смотрелось здесь, среди тяжёлых портьер и золочёной мебели. Одна туфелька слетела, другая осталась на ноге. На паркете — следы снега. Кто-то ходил здесь в мокрых ботинках.

Воздух в комнате был густым, сладким. Бергамот.

Вельский замер. Этот запах он знал. Он преследовал его год — с тех пор, как он стоял в квартире на Миллионной, над телом Бестужева, и решал, что делать с Еленой. Он сжёг тогда записку. Он солгал Елене. И запах бергамота с тех пор не отпускал его.

Но Бестужев был мёртв. Он умер в прошлом году, в своей квартире на Миллионной, от «разрыва сердечной мышцы». Вельский знал это точно. Он сам подписал протокол.

Он вошёл в комнату. Медленно. Огляделся. Дворцовая набережная, третий этаж. Квартира графини Шереметевой. Окна на Неву. Паркет, зеркала в золочёных рамах, хрусталь. Богато, холодно, пусто. Так живут люди, у которых всё есть, кроме тепла.

Он подошёл к телу. Ближе. Наклонился. Лицо фрейлины было спокойным. Слишком спокойным. Глаза закрыты, рот чуть приоткрыт. На щеке — след от ковра. Ворс. Она лежала здесь долго. Или её положили.

— Ипполит Ардальонович?

Лужин стоял рядом, с саквояжем в руке. Его левое веко дёргалось. Он был бледен — не от мороза, от чего-то другого. От страха. Он всегда бледнел, когда видел тело.

— Что скажете? — спросил Вельский, отгоняя воспоминание.

— Официально — обморожение, — сказал Лужин, опускаясь на колени рядом с телом. — Видите ли, дверь на балкон была открыта. Мороз — двадцать градусов. Она была в бальном платье. Всё сходится.

— Сходится, — повторил Вельский.

Он выпрямился. Оглядел комнату ещё раз. Кровать, застеленная, но смятая. Туалетный столик. Письменный стол у окна. Этажерка с книгами. Дверь на балкон — открыта. За дверью — темнота, снег, ветер. Мороз входил в комнату, смешивался с запахом бергамота. Странный запах. Не для этой комнаты. Не для этой женщины.

— Где мать?

— В гостиной. Плачет.

— Плачет?

— Так точно.

Вельский кивнул. Он ещё раз посмотрел на тело. Что-то было не так. Не в морозе, не в двери, не в платье. Что-то в том, как она лежала. Слишком аккуратно. Слишком тихо. Как будто кто-то уложил её.

Он подошёл к балконной двери. Заглянул. Балкон был узкий, с чугунными перилами, занесёнными снегом. На полу — следы. Мужские. Большие. Кто-то стоял здесь. Не она. Она была в бальных туфельках. А следы — от сапог. Или от ботинок. Он не мог сказать точно. Снег занёс их, но не до конца.

— Лужин, — сказал он. — Посмотрите сюда.

Доктор подошёл, выглянул на балкон. Веко дёрнулось.

— Гм… Следы. Видите ли… это может быть… кто-то выходил…

— Или входил.

— Или входил. Гм.

Вельский вернулся к телу. Он смотрел на её руки. Ногти были обломаны. Она за что-то хваталась — за косяк, за дверь, — прежде чем упасть.

— Где Громов?

— Здесь, ваше благородие.

Пристав стоял в дверях, крестился. Красный нос блестел, усы были влажные от снега.

— Кто нашёл тело?

— Горничная. Глашка. Говорит, вошла утром, чтобы разбудить барышню, а её нет. Потом увидела — на балконе.

— На балконе?

— Так точно. Она была на балконе. Потом её перенесли. Хозяйка велела. Нехорошо, говорит, чтобы барышня на морозе лежала. Вот и перенесли. На ковёр.

Вельский посмотрел на тело. Вот оно что. Её нашли на балконе. Потом перенесли. Поэтому следы снега на паркете. Поэтому она лежит на ковре. Он должен был догадаться раньше.

— Балкон был заперт?

— Нет. Открыт.

— Кто-нибудь входил или выходил ночью?

Громов замялся.

— Хозяйка говорит, что нет. Но… — он понизил голос. — Вчера был бал. Может, кто-то приходил. Молодой человек. Жених.

— Жених?

— Князь Оболенский. Они помолвлены с осени. Он был на балу. Провожал её до дому, по словам прислуги. Потом ушёл.

Вельский кивнул.

— Громов, — сказал он. — Найдите мне список гостей бала. Всех, кто был в Зимнем вчера. И узнайте, где был князь Оболенский после того, как ушёл отсюда.

— Так точно.

Громов вышел. Лужин всё ещё стоял на коленях, глядя на тело.

— Вы уверены? — спросил он тихо. — Если это убийство, то дело будет… сложным.

— Оно уже сложное, — сказал Вельский. — Потому что официальная версия — обморожение. И кто-то очень хочет, чтобы мы в неё поверили.

Он вышел из комнаты, прошёл по коридору — длинному, с зеркалами в золочёных рамах, — и вошёл в гостиную.

Графиня Шереметева сидела в кресле у окна. Она не плакала. Она смотрела в окно, на Неву, и лицо у неё было сухим и жёстким.

— Ваше сиятельство, — сказал Вельский.

Она обернулась. Холодные глаза, тонкие губы, седые волосы уложены идеально.

— Вы следователь?

— Вельский, Ипполит Ардальонович. По важнейшим делам.

— Я знаю, кто вы. — Она смотрела на него без выражения. — Мне сказали, что моя дочь умерла от обморожения. Это так?

Вельский помолчал.

— Я пока не могу сказать точно.

— Вы не можете или не хотите?

— Ваше сиятельство, — сказал он мягко, — я хочу понять, что произошло. Для этого мне нужно задать вам несколько вопросов.

Графиня кивнула. Она не предложила ему сесть.

Он сел сам — на стул напротив, — и посмотрел на неё. Она была старая. Лет шестидесяти. Но держалась прямо, как солдат. Вельский знал таких женщин. Они не плачут при посторонних. Они плачут ночью, в подушку. Если вообще плачут.

— Когда вы видели её в последний раз?

— Вчера вечером. Она вернулась с бала около двух часов ночи. Я уже спала.

— Она была одна?

— С князем Оболенским. Он довёз её до подъезда.

— Они были помолвлены?