Вадим Морозов – Тени (страница 3)
— Что вы пишете?
— Ваши слова. — Он поднял глаза. — Вы знаете, что я всё равно напишу?
— Знаю.
— И не остановите?
— Не смогу.
Кречетов улыбнулся — быстро, открыто, как улыбаются люди, уверенные, что их не в чём упрекнуть.
— Вы — мой герой, Ипполит Ардальонович.
— Я не герой, — сказал Вельский. — Я усталый человек, который пытается делать свою работу.
Он встал. Закрыл папку. Положил её на стол. И пошёл к двери.
— Мы ещё увидимся! — крикнул Кречетов вслед.
Вельский не ответил. Он поднялся по лестнице, вышел на улицу. Метель продолжалась. Снег падал на его пальто, на его седые волосы, на его усталое лицо.
Громов ждал его у саней.
— Ваше благородие. По студенту.
— Говорите.
— Нашли. Должник. Студент с третьего курса. Звали Митрофанов. Он должен был покойному триста рублей. Срок вышел неделю назад.
— Где он?
— В участке. Сознался.
Вельский сел в сани.
В участке было душно. Митрофанов — молодой, бледный, с дрожащими руками — сидел на табурете. Он не отпирался. Но говорил сбивчиво. С паузами. Глотая слова.
— Я не хотел. Я пришёл просить отсрочку. Он сказал — нет. Я… я толкнул его. Он упал. Ударился головой. Я испугался. Я не знал, что делать. Я…
Он замолчал. Посмотрел на свои руки.
— Вы взяли морфий? — спросил Вельский.
— Да. Он был на столе. Я… я вложил ему в руку. Я написал записку. Я не хотел, чтобы его мать узнала правду.
— Кто писал записку?
— Я.
— Почерк чей?
Митрофанов вздрогнул.
— Его. Я… я видел его тетради. Я скопировал. Я старался.
— Старались, — повторил Вельский. — Поэтому так ровно?
— Да.
— А дверь? — спросил Вельский. — Дверь была заперта. Как вы вышли?
— У меня был ключ. Он дал мне его раньше. Я запер дверь снаружи. А ключ потом под коврик положил. Чтобы хозяйка подумала — он сам.
— Почему именно под коврик?
Митрофанов молчал.
— Я… я не знаю. Я не думал. Я просто…
— Вы просто, — сказал Вельский. — Вы убили человека. Вы подделали записку. Вы заперли дверь. И вы не думали?
— Я не хотел…
— Вы не хотели. — Вельский помолчал. — Все не хотят. Но кто-то всё равно умирает.
Он встал. Кивнул Громову. Громов увёл Митрофанова.
Вельский вышел на улицу. Метель не прекращалась. Он закурил — папиросы кончились, и он стрельнул у Громова. Дым поплыл в морозный воздух.
Он думал о студенте. О запертой двери. О ровном почерке. О человеке, который не хотел убивать, но убил. И о том, что он, Вельский, почти поверил в самоубийство. Почти.
Он думал о человеке в сюртуке. Высоком, худом, с острыми чертами. Кто он? Должник? Или кто-то ещё? Он запомнил. Но пока не знал, куда это ведёт. Может, это ничего не значит. Может, это просто гость. Может, это вообще не связано. Но он запомнил. Он всегда запоминал.
Он достал чёрную тетрадь. Открыл на первой странице. Под записью о студенте добавил:
«Закрыто. Митрофанов. Долг. Сознался».
И ещё:
«Человек в сюртуке. Неизвестен. Приходил дважды».
Он закрыл тетрадь. Убрал в карман. Пошёл домой.
В пансионе Варвары Ильиничны пахло пирогами. Хозяйка — полная, добрая, в чёрном платье с белым воротничком — встретила его в коридоре.
— Батюшка, Ипполит Ардальонович! Где вы ходите в такую метель? Я вам чаю согрела. Горького, как вы любите. Без сахара.
— Спасибо, Варвара Ильинична.
Он прошёл в свою комнату. Маленькую, с окном на Неву. С кроватью, столом и этажеркой с книгами. На столе стояла чашка чая — горького, без сахара. Он сел. Отпил. Посмотрел в окно.
Метель не прекращалась.
Он думал о студенте. О Митрофанове. О том, что человек не хотел убивать, но убил. И о том, что он, Вельский, почти поверил в самоубийство. Почти.
Он думал о Кречетове. О книге. О том, что его слова — «я не герой» — уже записаны в чужой блокнот.
Он думал о Бестужеве. О записке, которую сжёг. О Елене, которой солгал.
Он допил чай. Поставил чашку. Достал чёрную тетрадь. Открыл на первой странице. Посмотрел на записи.
«Декабрь 1900. Студент. Морфий. Записка. Дверь заперта. Руки сложены. Что-то не так».
«Закрыто. Митрофанов. Долг. Сознался».
«Человек в сюртуке. Неизвестен. Приходил дважды».
Он закрыл тетрадь. Убрал в карман. Лёг на кровать. Закрыл глаза.
Метель била в окно. Снег падал на Неву. Где-то далеко звонил колокол — глухо, приглушённо, будто из-под воды.
Он не знал, что через месяц он получит дело «Ледяной дом». Что встретит графиню Шереметеву. Что отпустит убийцу — во второй раз.
Он не знал, чем обернётся книга Кречетова. Что через год он будет стоять на набережной, смотреть в Неву и чувствовать, что он больше не тот следователь, которым был. Что он — тень.
Он не знал. Он просто лежал. И слушал метель.
Кречетов стоял у дверей редакции и смотрел, как Вельский поднимается по лестнице. В этом взгляде было что-то от охотника, который наконец увидел дичь.