Вадим Морозов – Тени (страница 2)

Она задумалась.

— Приходили. Студенты. Двое или трое. Молодые. Шумные. Он их не любил, по-моему. Но пускал. Они сидели, спорили. О чём-то. Я не слушала.

— А ещё кто-нибудь?

— Был один. Постарше. Серьёзный. Приходил два раза. Я его не знаю. Он не назывался. Просто проходил. А потом уходил.

— Когда он приходил в последний раз?

— Дней пять назад. Или шесть. Я не помню точно.

— Как он выглядел?

— Высокий. Худой. Лицо такое… — она провела рукой по лицу, — острое. И глаза быстрые. Он не смотрел на меня. Прошёл — и всё.

Вельский кивнул. Он запомнил. Высокий, худой, острые черты. Это мог быть кто угодно. Но это был не Митрофанов. Митрофанов был молодой, бледный, с дрожащими руками. Этот — другой.

— Спасибо, Пелагея Ивановна.

Он вышел на улицу. Метель усилилась. Вельский шёл пешком — сани не поймать в такую погоду, — и снег забивался в воротник, таял на лице, стекал за шиворот. Он не замечал.

Он думал о записке. О ровном почерке. О сложенных руках. О запертой двери. О человеке в сюртуке. Кто он? Должник? Или кто-то ещё? Он запомнил. Но пока не знал, куда это ведёт.

Он остановился. Прислушался. Метель выла в переулках, как голодный зверь. Где-то далеко звонил колокол — глухо, приглушённо, будто из-под воды.

Он достал чёрную тетрадь. Открыл на первой свободной странице. Написал:

«Декабрь 1900. Студент. Морфий. Записка. Дверь заперта. Руки сложены. Что-то не так».

Он закрыл тетрадь. Убрал в карман. Пошёл дальше.

Он шёл по набережной. Нева была чёрной, тяжёлой, покрытой снегом. Лёд стоял уже неделю. По льду ходили люди — чёрные фигурки, сгорбленные, спешащие. Извозчики на другом берегу жгли костры. Дым поднимался в морозный воздух, и его сразу сносило ветром. Вельский смотрел на этот дым и думал о том, что Петербург зимой — это не город. Это замёрзшее пространство, в котором люди пытаются выжить. И некоторые не выживают.

Он докурил. Бросил окурок в снег. Пошёл дальше.

Редакция «Петербургского листка» находилась на Невском, в подвале. Вельский спустился по узкой лестнице, пахнущей типографской краской и сыростью. Он зашёл сюда, потому что хотел посмотреть подшивку за последние месяцы. Ему нужно было понять: студент на Васильевском — это единичный случай или начало серии.

Дверь была приоткрыта. Внутри горела одна лампа — керосиновая, тусклая. За столом сидел человек.

Молодой. Лет двадцати восьми, не больше. Высокий лоб, всегда немного красный от возбуждения. Чернильные пятна на пальцах. Он писал — быстро, размашисто, — и не заметил, как Вельский вошёл.

Вельский постоял в дверях. Он смотрел на этого молодого человека и думал: где я его видел? Не видел. Но что-то знакомое. Может, в зеркале. Много лет назад.

На стене метались тени — от лампы, длинные, кривые. Тень Кречетова, склонившегося над столом. Тень Вельского, стоящего в дверях. Они сходились, расходились, сплетались. Вельский смотрел на них дольше, чем следовало.

— Простите. Мне нужна подшивка за последние месяцы.

Молодой человек поднял голову. Глаза у него были серые, быстрые, голодные.

— Вельский, — сказал он. — Ипполит Ардальонович.

— Вы меня знаете?

— Я всех знаю. — Он отложил перо. — Сергей Кречетов. «Петербургский листок».

— Мне нужна подшивка. За октябрь, ноябрь, декабрь.

— Зачем?

— Я ищу заметки о самоубийствах.

Кречетов чуть прищурился. Он встал, подошёл к полке с подшивками, провёл пальцем по корешкам.

— Октябрь… ноябрь… декабрь… — Он вытащил одну папку, потом другую. — Вот. Что-то конкретное?

— Молодой человек. Студент. Васильевский остров.

Кречетов замер. Он держал папку в руках и смотрел на Вельского.

— Студент на Васильевском? — переспросил он. — Не слышал.

— Морфий.

— Не слышал, — повторил Кречетов. — В газетах не было.

Вельский кивнул. Он взял папку, сел на стул — скрипучий, с продавленным сиденьем, — и раскрыл её. Зашелестели страницы. Заметки о самоубийствах, о несчастных случаях, о смертях от болезней. Он вёл пальцем по строчкам. Молодой человек, двадцать три года. Молодой человек, двадцать пять. Женщина, тридцать. Мужчина, сорок. Ничего о студенте с Васильевского. Ничего о морфии.

Он закрыл папку.

— Ничего, — сказал он.

Кречетов молчал. Он смотрел на Вельского. Потом сказал:

— Вы ищете смерть. Я тоже ищу смерть.

Вельский поднял на него глаза.

— Уже год, — сказал Кречетов. — Одну смерть. Адвоката Бестужева. Вы его знали?

Вельский не ответил.

— Я искал статьи. Некрологи. Хоть что-нибудь. Ничего. Две строки в «Ведомостях». И всё. Я пошёл к редактору. Сказал: это странно. Он посмотрел на меня и сказал: «Не трогай». Я спросил: почему? Он сказал: «Не трогай. Тебе же лучше».

Кречетов помолчал.

— Я не трогал. Я был молодой. Я хотел работать. Я подчинился. Я написал заметку о скачках. О погоде. О чём угодно, кроме этого.

— А теперь? — спросил Вельский.

— А теперь я не молодой. — Кречетов подошёл ближе. — И я хочу понять. Кто был тот человек, который заставил редактора замолчать. Кто закрыл дело в один день. Кто сделал так, чтобы о смерти известного адвоката никто не написал ни строчки. Я год собирал по крупицам. Я знаю, что дело вёл следователь по важнейшим делам. Я знаю, что он приезжал в квартиру на Миллионной. Я знаю, что он допрашивал вдову. Я знаю, что через день дело было закрыто. Я не знаю только одного: почему.

— У него было больное сердце, — сказал Вельский.

— У многих было больное сердце, Ипполит Ардальонович. Но не все умирают от него. И уж точно не все — так… вовремя. — Кречетов подошёл ближе. — Я навёл справки. Дело закрыли в один день. Для известного адвоката — слишком быстро. Слишком тихо. Никто ничего не говорит. Все молчат. И это молчание — тоже ответ.

— Вы хотите что-то сказать? — спросил Вельский.

— Я хочу понять, — сказал Кречетов. — Зачем следователь по важнейшим делам приходит в редакцию и просит подшивку за ноябрь и декабрь. Год назад я тоже просил ноябрь и декабрь. Только тогда это был девяносто девятый год. И я искал смерть адвоката Бестужева. А теперь вы ищете смерть студента. И снова — ноябрь. И снова — декабрь.

Вельский молчал.

— Вы что-то скрыли, — сказал Кречетов. — Я не знаю что. Но я узнаю.

— Зачем вам это?

— Потому что я пишу книгу. — Кречетов вернулся к столу, взял блокнот. — О вас. О ваших делах. О том, как вы отпускаете убийц и закрываете дела тихо. Я хочу понять, почему вы это делаете. И написать об этом.

Вельский молчал. Он смотрел на чернильные пятна на пальцах Кречетова. На его быстрые глаза. На то, как он поправлял пенсне, которого не было.

Он видел себя молодого. Себя — двадцать лет назад. Такого же голодного. Такого же уверенного. Такого же глупого.

— Не пишите, — сказал он.

— Почему?

— Потому что вы не понимаете, о чём пишете. Вы видите, в моих решениях идеологию. А это не идеология. Это слабость.

Кречетов записал что-то в блокнот.