Вадим Морозов – Тени (страница 6)

— Идите.

Она не спросила, что он надеется найти. Уже знала — или боялась узнать.

Комната Веры была угловая, выходящая на Неву. Большая, светлая, с высокими окнами и двумя зеркалами в золочёных рамах. Кровать застелена — горничная убрала, не подумав, что не следовало. Туалетный столик, письменный стол у окна, этажерка с книгами. На этажерке — французские романы, томик Тютчева, потрёпанный Пушкин. На стене — гравюры, на окне — тяжёлые портьеры. Пахло пудрой, духами и чем-то ещё — сладким, тяжёлым, незнакомым.

Вельский начал с туалетного столика.

Пудра, гребень, шпильки, коробочка с бисером. И — в глубине ящика, задвинутая к задней стенке, — плоская стеклянная фляжка с тёмной жидкостью. Вельский взял, отвинтил крышку, поднёс к лицу.

Бергамот.

Запах ударил в нос. Знакомый. Тот самый. Он преследовал Вельского год — с тех пор, как он стоял в квартире на Миллионной, над телом Бестужева, и решал, что делать с Еленой. Он сжёг тогда записку. Он солгал Елене. И запах бергамота с тех пор не отпускал.

Он стоял так долго, что Лужин, вошедший следом, тихо спросил:

— Ипполит Ардальонович?

— Ничего, — сказал Вельский, закрывая фляжку. — Просто… у неё был странный вкус.

Правду он не сказал. Уже не был уверен, что говорит правду даже себе.

Открыл ящик письменного стола.

Бумаги, письма — но не те, что ждал. Приглашения, счета, записки от модистки, письмо от кузины из Москвы. Ничего. Почти готов был закрыть ящик, когда увидел — в самом низу, под пачкой счетов, — сложенный вчетверо лист. Без конверта. Без адреса. Только имя: «Вере Андреевне».

Развернул.

Почерк незнакомый. Мелкий, бисерный, с наклоном влево. Так пишут люди, которые привыкли считать деньги. Буквы ровные, аккуратные, без единой кляксы. Деловой почерк. Холодный.

«Милостивая государыня, — писал неизвестный, — честь имею напомнить, что срок платежа по векселю его сиятельства князя Оболенского истёк третьего дня. Сумма — восемь тысяч рублей. Ежели его сиятельство не изволит уплатить в течение недели, я буду вынужден обратиться к его кредиторам и в опекунский совет. Надеюсь на ваше благоразумие. Ваш покорный слуга, купец второй гильдии А. С. Пряхин».

Вельский опустил письмо.

В комнате стало очень тихо. Метель била в окно. Лужин стоял у двери и не дышал.

— Ипполит Ардальонович, что там?

— Ничего, — сказал Вельский.

Лгал. Лгал уже второй раз за год.

Прочитал письмо до конца. Потом — второе, третье, четвёртое. Все от купца Пряхина. Все с требованием уплаты. Все адресованы Вере. Она перехватывала их. Знала о долгах. Знала, что князь — мошенник.

Вельский закрыл глаза.

Вспомнился вчерашний вечер. Бал. Зимний. Свечи, музыка, смех. Она вернулась. Сказала матери, что устала. Пошла в свою комнату. И — умерла.

Знала. Знала, что выходит замуж за человека, у которого нет ничего, кроме титула. И собиралась что-то с этим сделать.

Открыл глаза. Посмотрел на письма. Потом на фляжку с бергамотом. Потом на следы снега на паркете — там, где переносили тело. Мокрые пятна. Грязные. Кто-то ходил в сапогах. Мужских. Больших.

И тогда понял. Не всё. Но главное. Пряхин — это долг. Оболенский — это долг. Вера — то, что стояло между ними. Она знала. Она могла рассказать. И кто-то — не обязательно Пряхин, не обязательно Оболенский, — но кто-то очень не хотел, чтобы она рассказала.

---

Вышел из комнаты, прошёл в гостиную.

Графиня сидела всё там же. Чётки лежали на коленях, забытые. За окном падал снег. Медленный, бесконечный. Она смотрела на него, не мигая.

— Ваше сиятельство, — сказал Вельский. — Кто такой Пряхин?

Она не вздрогнула. Ждала этого вопроса.

— Купец, — сказала она. — Давал деньги в долг. Князю. И, кажется, не только ему.

— Вы знали?

— Знала, что у князя есть долги. Все знают. Он из хорошей семьи, но семья разорена. Это не тайна.

— А то, что он должен восемь тысяч?

— Восемь тысяч? — Графиня чуть прищурилась. — Нет. Этого я не знала.

Вельский молчал. Смотрел на неё. Она смотрела в ответ. Холодные глаза. Тонкие губы. Седые волосы, уложенные идеально. Она не плакала. Не молилась. Не спрашивала, кто убил. Она ждала. Ждала, что он скажет. Ждала, что он сделает.

— Ваше сиятельство, — сказал он. — Ваша дочь перехватывала письма. Она знала о долгах. Знала, что князь — банкрот. И собиралась что-то с этим делать.

— Что именно?

— Не знаю. Но князь знал, что она знает. И это его мотив.

Графиня молчала.

— Вы знали, что он мог это сделать? — спросил Вельский.

— Знала, что он вспыльчив. — Графиня смотрела сухими глазами. — Знала, что он горд. Знала, что не потерпит, если кто-то узнает о долгах. Но не думала… Не думала, что он способен.

— Вы не думали.

— Нет.

Вельский помолчал.

— Я должен его допросить, — сказал он. — Вы позволите?

— Делайте, что должны, — сказала графиня. — Вы следователь.

Отвернулась к окну. Снег падал. Медленный. Бесконечный. Она смотрела на него, и лицо её было сухим и жёстким. Как будто она уже всё решила. Как будто она знала, что будет дальше.

Оболенский приехал к вечеру.

Вельский вызвал его через Громова — не как подозреваемого, а как жениха, для «уточнения обстоятельств». Князь вошёл в гостиную графини в пальто с бобровым воротником, с перчатками в руке. Молодой, худой, с длинными пальцами и бледным лицом. Теребил перчатку — левую, всё время левую. Глаза быстрые, беспокойные. Он не смотрел в глаза. Смотрел на пол. На стены. На окно. Куда угодно, кроме Вельского.

— Господин Вельский?

— Князь.

— Я уже говорил с приставом. Я был на балу. Я проводил Веру Андреевну до подъезда. Я уехал.

— Во сколько?

— Около двух.

— И больше не возвращались?

— Нет.

Вельский смотрел на руки. Перчатка — левая — чуть надорвана у большого пальца. Как будто за неё тянули. Или как будто тянули за что-то, за что она держалась. Он отметил это. Не сделал вывода. Просто запомнил.

— Князь, — сказал Вельский. — Вам знакомо имя Пряхин?

Оболенский вздрогнул. Едва заметно, но вздрогнул. Перчатка дёрнулась в руке.

— Пряхин? Нет. Не знаю такого.

— Вы уверены?

— Уверен.