Вадим Месяц – Убеги из Москвы (страница 6)

грелки полны кипятком, а жарница – дров я ещё не знаком с половиной слов не называл во сне половины имён на короткой волне колокольный услышал звон.

Из Някрошюса 2

Швыряет башмачок червонная шиза с тебя шалман бычок нет жить под паруса Колышут борщевик пустынные глаза где жмудь сожмёт язык белёсую в леса Шалман чеши глаза есть истина щенок железная кирза разрубленный клубок Одна в шайтан качель скрипящая как кость Чулым река метель на плоскости срослось Кошачья бастурма отрава чешуя шалава хохлома в святые жития Что шороха в ручье то камушков в ручье нескладно дурачье поет о дурачье.

Бог в спичечном коробке

for Julius К.

Слёзы не знают родства с твоей кровью. Встречаясь, они отталкивают друг друга, превращаясь в рябиновые бусины на ветровом стекле. Новое начинается, когда ты выходишь на свет, но отодвигается с каждым шагом, приближая вместо любви к старости. Проулок ведёт к розовой колокольне, но твой бог, который жил в спичечной коробке, треща жестяными крыльями, улетел.

Старое кино

Там дом горел как старая скирда. И пламя каждый миг сжималось тьмою. Забытое кино глухонемое, в мильонах глаз погасшая звезда. И я не знал, зачем пришёл сюда. Я был один, но чувствовал – нас двое. И мертвое во мне, и всё живое, с моим огнём сгорало от стыда. В колодце голубом наросты льда, изнанка лета, долгая беда, открытое раненье ножевое в раскрытом клюве чёрного дрозда.

Часть

С ласточками шепчась в чердачной ночной тиши, души неживая часть — морока живой души. Незрячая как стекло, дрожащее на весу, холодная словно зло, мерцающее в глазу. Чужбиной она сыта, натасканная враждой, воскресшая красота, не ставшая молодой.

Орнамент

(после Поплавского)

На улицах столбы искрят. В пруду со дна всплывают рыбы. Строений каменные глыбы стоят как сосны строго в ряд.