И пальцы греют лёгонький фарфор,
что мчит по кругу вдоль имён забытых,
должно быть, не надеясь до сих пор
расслышать нас, живых и неубитых.
Императрица и её гости на Волге
Мы врезались прямо в стаи рыб,
бьющихся ершистыми боками.
И по палубам дощатый скрип
пробегал крутыми каблучками.
Жестом, проливающим вино,
собирая вечных попрошаек,
крошки разлетались в клювы чаек,
так и не ухвачены волной.
Озирая миллион явлений:
баржи, вехи, невод с осетрами,
взлёт совы, мелькание оленей
и падение стволов под топорами, —
мы ласкали взглядами леса,
купола, ограды, спины жнеек,
но летел, как будто сор в глаза,
дикий, непристойно рыжий берег.
Он, чумной, в босых следах и рыбах
под заплесневевшими сетями,
из густых осок бесшумно выпав,
воду по утрам хлебал горстями.
Бормотал на древних языках
и, укрывшись лягушачьим илом,
засыпал у солнца на руках,
становясь младенчески унылым.
Но река опять несла плоты
брёвен, как поверженных гигантов,
во преддверье новой красоты
для богоподобных экскурсантов.
Восторгаясь радугой весла,
я читал в надменности Батыя
на лице заморского посла,
что ему понравилась Россия.
Нарва-Йыэсуу
Что на море тихо и в памяти нету былого,
беглянка шептала, и город названия Таллин,
как мальчик на ялике, был старомодно печален,
дразня огоньками излучину мира иного.
И мы проходили большие послушные воды,
навек расставаясь с привычною болью земною,
и где-то под звёздами лёгкие птиц перелёты
мне часто казались затейливой шуткою злою.
Но я был владелец изысканно скрученной розы,
и, словно увидев ребёнка дикарского юга,
в животном её аромате толпились матросы
и, чисто дыша, тяжело согревали друг друга.
А утром мелькали червлёные туфли по сходням,
и медные стрелы горели на выбритых скулах,
и сто фотографий заморских красоток в исподнем
ломились губами в моих крокодильих баулах.
А вы всё шептали и кутались в нежную гриву:
я знала, что счастье теперь никогда не вернётся.
Запомнила только, что музыка – это красиво,
а хлеб из печи на холёных ладонях не жжётся.
Английская набережная
По пристанищам длинным гурьбой содвигая кули —
на холопьих горбах синева мукомольного дыма.
И в разбитое русло прохладно идут корабли
на российский порог, исполинского берега мимо.
В померанцевом сумраке мягких ночных колымаг,
где углы истекают глухою ореховой смолкой, 
