Бабьи ласковые руки
спеленают тёплый саван.
Лягут вьюги на поляны.
Я заплачу у окна.
Горе нашему ковчегу,
нашим мальчикам кудрявым.
Видишь, пó снегу искрится
и катается луна.
Видишь, сердце побежало
по голубенькому блюдцу.
Наливными куполами
вспыхнул город вдалеке.
Вот и жизнь моя проходит.
Всё быстрее слёзы льются.
Слёзы льются по рубахе,
высыхают на руке.
Заплутала моя юность
золотым ягнёнком в ясли
и уснула осторожно
на соломенной пыли.
Где мой чудный Китай-город?
Сердце плещется на масле.
Навсегда угомонились
под снегами ковыли.
В Китай-городе гулянка,
девки косы подымают,
оголяют белы плечи,
губы добрые дают.
А в раю растут берёзы,
а в раю собаки лают,
по большим молочным рекам
ленты длинные плывут.
Ах, куда же я поеду,
светлый мальчик мой кудрявый,
за прозрачные деревья
в лёгком свадебном дыму.
Поцелую нашу мамку
и за первою заставой,
словно мёртвую синицу,
с шеи ладанку сниму.
Верно, я любил другую,
наши праздничные песни
помяни печальным словом —
я прожи́л на свете зря.
Новый день трясёт полотна,
ветер стукает засовом.
И соломинка по небу
улетает за моря.
«В сторожке летели недели…»
В сторожке летели недели.
Мы только на олове ели.
Крапивою пахли пиры.
Сквозь невода длинные щели,
как нищенки, рыбы глядели,
и кутались в шали бобры.
Но словно трухою играли,
ворочались и замирали
холёные руки в шитье.
Шептали полынные чащи:
твоё одиночество слаще.
Вода остывала в бадье.
Вот так и прожи́ли случайно,
а матушка тихо и тайно
сама целовала дитя.
Дышала в лицо черемшою, 
