Вадим Месяц – Блажь (страница 6)

После Армении это сбивало с толку. На сердце накатывали волны излишеств. Основное время мы проводили на пляже. Сын строил лабиринты из булыжников, дочь плела фенечки из коры. Вечерами на заговоренном камне сидели голые бабы. Русалки ждали своих принцев. Я говорил детям не смотреть, но они не смотрели. Как-то не спал всю ночь, писал, что экологические движения берут свои корни в западном гностицизме. На рассвете разбудил детей и рванул к любовнице в Вильнюс. Часа через четыре оказался там. Покружил по городу, и поехал к жене в Беларусь.

Над Нерингой

Пролетая солнечным утром над Куршской косой, я вспомнил Юлю Алиеву, девушку, подарившую мне невинность на день рождения. Сколько мне тогда исполнилось? Двадцать три? Рядом сидел мужчина, похожий на любовника моей жены. Я пересел на другое кресло, увидев разрез его ноздрей, глубоких и черных как пустые глазницы.

Письмо

Ты – ложка дёгтя в медовой стране приветливой и манящей, где люди молятся божьими коровкам и на четвереньках идут по следам улиток. Ты – чёрная клякса зла,                упавшая с носа Буратино в тетрадь для чистописания, злокачественная опухоль, которой никогда не дорасти до метастазов. Поэтому я спокоен, проезжая мимо. Тебе не утащить за собой в могилу народы этой земли. Они считают тебя такой же, как они сами. И в своём добродушии – непобедимы.

Лишний

Строишь города, прокладываешь мосты, рубишь лес и выращиваешь рис, а потом в одночасье становишься лишним для детей и любовниц, а ради них ты, собственно, и жил. Дети и женщины – гости в наших домах. Я это слышал, но почему-то не верил. Лев Толстой говорил, что ему отрубили руки и, хотя он простил, обнять никого не может. Я не тянусь никого обнимать, и зачем все обнимают меня – не знаю. Сделано много – особенно мне нравятся дети, воспитанный кот, несколько стихотворений. Этой радостью можно поделиться с такими же потерянными людьми, но их нет в живых, а я еще полон иллюзий. Тропа войны и тропа любви равнозначны. И пепел, которым посыплю я голову, не прогорел.