Вадим Кучеренко – Гнев волхва (страница 3)

– Батюшка молится, – почтительно ответил юноша, который в отрицании авторитета своего духовного отца ещё не дошёл до того, чтобы потерять к нему уважение. – Теперь он денно и нощно возносит молитвы Господу, жаждая прощения за свой грех.

Карина уничижительно усмехнулась. Она ненавидела отца Климента, который при каждой встрече всячески порицал её, ставя в пример сестру. Поводом для его нападок служили высказывания Карины, её поведение и даже манера одеваться. Она не оставалась в долгу. И чаще всего одолевала батюшку в их словесных перепалках, устрашая его своим свободомыслием, чем немало гордилась.

– Каждому воздастся по заслугам, – мстительно сказала Карина. – Так что напрасно он старается. Гореть ему в аду!

Юноша в ужасе содрогнулся. Но послушно кивнул, опасаясь вызвать её неодобрение.

– А ты молодец, – сказала Карина, поощрив его улыбкой. – Думаю, что мы с тобой сработаемся. И выбьем из этих замшелых Куличков всю многовековую пыль. Пришло время. Кто если не мы? И когда если не сейчас?

Она заметила, что губы юноши дрогнули, и, рассмеявшись, покровительственно сказала:

– Это риторические вопросы, можешь на них не отвечать.

Погрозив своему собеседнику пальцем, Карина повелительно произнесла:

– А отцу Клименту ничего не говори о нашем разговоре. Пусть до поры до времени пребывает в счастливом неведении относительно своего будущего. Как говорится в его любимой книге, во многом знании многие печали.

С этими словами Карина оседлала свой байк и скрылась в пыльном облаке, которое начало быстро удаляться от храма. По пути она распугала гусей, дружным строем пересекавших площадь. Стаю сопровождал древний старик с хворостиной, служащей скорее подпоркой ему, чем средством устрашения для непокорных птиц. Растопырив крылья, гуси с гневным гоготом долго бежали вслед за своим обидчиком, а потом внезапно, словно по команде, развернулись и вернулись к брошенному ими пастуху. При этом гуси устрашающе вертели головами на длинных шеях и злобно шипели, словно предупреждая, что они не потерпят неуважительного отношения к себе. Окружив старика и увлекая его за собой, они свернули с площади на Овражную улицу и вскоре скрылись из вида. И площадь снова опустела. Пустынную картину оживлял только ветер, гонявший клубы пыли по её твёрдой, как камень, поверхности.

Площадь в Куличках, бывшая некогда обычным лугом для выгула коров, представляла собой подобие круга, в центре которого возвышался храм, а по окружности располагались все общественные здания посёлка, включая администрацию, полицейский участок, почту, школу и универсальный магазин. От храма до дома, в котором размещалась глава администрации, Карина могла бы дойти и пешком, но она предпочла доехать на байке.

И это было не случайно. Производимый её мотоциклом шум был своеобразным вызовом, который Карина бросала Куличкам, некогда отвергнувшим и изгнавшим её. Во всяком случае, так она сама думала, не считая нужным строго придерживаться фактов. За год до этого Карина, разочаровавшись в Михайло и потеряв веру в его любовь к ней, бежала из Куличков почти тайно, никому ничего не сказав, даже сестре. И вот теперь она возвращалась, и громогласно заявляла об этом всему посёлку.

За минувший год многое изменилось, как вне, так и внутри самой Карины. Она избавилась от прежних иллюзий. И никогда не возвратилась бы в Кулички по собственной воле. Но коли уж ей пришлось вернуться, то она хотела, чтобы об этом узнали все, и в первую очередь Михайло. И если остальные должны были позавидовать ей, то он – пожалеть о том, что потерял…

Провожая её взглядом, юноша в рясе думал о том, что только что произошло. Наваждение рассеивалось с каждым шагом и каждой минутой, отдалявшим его от Карины. И постепенно он начинал видеть всё в истинном свете. Ему казалось, что он только что предал отца Климента, как некогда апостол Пётр отрекся от Христа. Утешало юного звонаря лишь то, что апостол отрекался трижды, пока не пропел петух, а он сам – только единожды, а, значит, не так сильно согрешил. А ещё он знал, что отец Климент простит его, как Иисус Христос по великой милости своей простил отступника. Для этого надо будет лишь покаяться на исповеди. И тогда ему не придётся, как Петру, всю оставшуюся жизнь, стоя на коленях и обливаясь слезами, каяться в своём отречении.

Обрадованный этой мыслью, он поспешил в храм, где в одиночестве молился отец Климент. Юноша хотел как можно быстрее исповедаться и очиститься от своего греха, который, как ошмёток грязи, пятнал его невинную прежде душу, вызывая почти физическое отвращение и чувство стыда…

Глава 2. Сновидения Нины Осиповны

В эту ночь главу поселковой администрации Нину Осиповну мучили кошмарные сновидения. Сначала ей приснилась русалка. Та абсолютно голой плескалась в Зачатьевском озере и подманивала её, завораживая своим пением. Почему-то откровенное бесстыдство купающейся русалки вызывало у Нины Осиповны желание раздеться самой и войти в тёмную, как патока, воду.

В озере, словно в гигантском зеркале, отражались звёзды, сияющие в небе. Качаясь на волнах, русалка тихо напевала:

– Как тихий всплеск проходят дни,

Как тени, позабыв проститься.

Куда, зачем спешат они?..

Нине Осиповне было одновременно и страшно, и томительно сладко. Ей казалось, что если она не подчинится своему желанию, то безвозвратно потеряет что-то очень важное для неё и навсегда лишится покоя. Она уже начала раздеваться, когда подплывшая к берегу русалка плеснула на неё водой, забрызгав лицо и обнажённую грудь. Неожиданно вода оказалась холодной и неприятной. Нина Осиповна зябко вздрогнула и… проснулась.

Открыв глаза, женщина почувствовала, как по всему её телу струятся потоки холодного пота. Подушка под её головой и даже простыня были влажными. Нине Осиповне пришлось встать и при лунном свете, проникающем в комнату через окно с распахнутыми занавесками, перестлать постель, разбудив спящего мужа. Затем она жадно выпила полный ковш отвратительно тёплой колодезной воды и снова легла в кровать, где уже беззаботно похрапывал её муж, однако долго ворочалась с боку на бок и задремала лишь к рассвету.

Но лучше бы она бодрствовала. Новое сновидение оказалось ещё хуже предыдущего. В нём уже сама Нина Осиповна была русалкой и тоже совершенно голой. Она сидела на большом валуне, наполовину уходящем в озеро, стыдливо обхватив руками колени, чтобы прикрыть грудь и живот, и не сводила глаз с луны, от которой по воде бежала к ней трепещущая серебристая дорожка. Нина Осиповна откуда-то знала, что если она ступит на эту дорожку, то сможет дойти по ней до самого неба, и снова испытывала уже знакомые ей страх и непреодолимое желание.

Неизвестно, чем бы разрешились сомнения русалки, но неожиданно за её спиной раздался истошный петушиный крик, приветствующий рассвет. В тот же миг луна скрылась за внезапно набежавшим облаком, и серебристая дорожка пропала. Нине Осиповне стало зябко, до мурашек на коже, и она соскользнула с камня в воду, которая с тихим плеском сомкнулась над её головой…

Очнувшись на этот раз от крика петуха за окном, Нина Осиповна уже не пыталась снова заснуть. Измученная своими снами не меньше, чем бессонницей, она встала с кровати, терзаемая сильной головной болью. Помимо этого, Нина Осиповна ощущала тоскливое беспокойство, словно с ней в этот день должно было случиться что-то очень неприятное, и она заранее знала об этом. Это было крайне неприятное предчувствие. И на работу этим утром она пошла скорее из-за того, чтобы неведомая беда не случилась с ней дома, чем из чувства долга.

В конце концов, думала Нина Осиповна, часто семеня своими маленькими ножками по пыльной улочке, то плохое, что может случиться в рабочем кабинете, будет менее разрушительным для её тела и болезненным для её души, чем домашние неприятности.

Разумеется, это была чисто женская логика. Мысль о том, что нельзя обмануть судьбу, почему-то не приходила ей в голову. И в этом не было ничего удивительного. Нина Осиповна была настоящей женщиной, преданной женой и любящей матерью, в этом не могли бы усомниться даже её враги, если бы они у неё нашлись в Куличках. А, следовательно, другой логики у неё и быть не могло.

Тем более что правоту её размышлений подтверждал жизненный опыт. В их истинности Нина Осиповна со всей очевидностью убедилась за долгие годы своего служения людям, как она сама это называла, которое почти каждый день отрывало её от семьи и принуждало, опять-таки по её словам, к каторжному труду на благо жителей Куличков. Исключением бывали разве только суббота и воскресенье, но и тогда если не она шла к людям, то они к ней, ничуть не сомневаясь в своём праве зайти к Нине Осиповне по-соседски, чтобы обсудить насущные проблемы. В посёлке все знали друг друга, и двери каждого дома были гостеприимно открыты для любого, кто пожелал бы в них войти. Конечно, это правило не распространялось на приезжих, которых исконные местные жители считали представителями чуждого для них мира, и так же дружно сторонились, как привечали соседей. Причём это не было осознанной враждой. Скорее, это можно было назвать инстинктом самосохранения, который в своё время помог Куличкам, несмотря на катаклизмы, потрясающие страну и общество, выстоять и сохранить многовековые традиции, обычаи и даже привычки.