Вадим Климов – Больные пьесы (страница 6)

САВА. М…

ГОЛОС. Где-то за гаражами, на краю парка, недалеко от убогих двухэтажных домов, оперившись рукой на ствол сухого клена, стоял мужчина в длинном сером плаще. На нем была шляпа и заляпанные очки в роговой оправе. Со стороны казалось, что он плачет. А может он мастурбировал, а может, задыхался в приступке астмы.

Этой тропинкой давно никто не ходил, только иногда студентки швейного училища, чтобы успеть на звонок к первому уроку, срезали угол и забегали в этот тихий и безлюдный проход. А 40 лет назад, летом, после танцев, сюда могли зайти подростки с тюбиком клея. Но сегодня даже работники соседней мастерской шиномонтажа старались не заглядывать за гаражи.

Осень лежала на земле как ржавый лист мятого железа. Воздуха не было, пахло прелой тиной.

Они сидели и молчали. Она думала о будущей жизни, в которой мягкий ковер на полу, светлый диван, большой балкон и вид из окна на миллион. Там были мужчины, женщины, большая прозрачная чашка с салатом «Цезарь», голый кот и араб массажист с сильными руками. В той жизни было все что надо, маленькое черное платье, мартини, шум ночного прибоя.

Все испортил звук тромбона. Донеслись обрывки грустного вальса, оркестр начал настраиваться.

МАРТА. Пойду. Спасибо. Матери скажи, что сама вернусь, пусть не ищет. И вообще ты крутой. Хочешь, я еще к тебе заскочу? С тобой уютно.

САВА. Пока.

ГОЛОС. Марта встала и ушла не оглядываясь. На ходу поправляя юбку и край трусиков, которые врезались в попу. Потом она остановилась, достала из кармана баночку, в которые упаковывают таблетки, вытрясла одну, положила ее аккуратно на язык и, запрокинув голову, проглотила. Медленно развернулась и опять подошла к скамейке.

МАРТА. Витаминку будешь? Полезная, кровь разжижает, чтобы инфаркта не было.

САВА. Нет.

МАРТА. Тогда пока.

ГОЛОС. На этот раз она не пошла по дорожке, а раздвинув кусты, побежала через пустырь на соседнюю аллею. Если бы она перед этим резко повернулась, то, наверное, заметила бы, как на острове в руинах беседки шевельнулся камень. Но она не повернулась.

За островом послышались звуки похожие на всхлипы, но потом стало понятно, что это всплески. Из-за острова медленно выплыл самодельный плот, сколоченный из кусков некрашеного штакетника и старых строительных поддонов.

Молодой человек в черной куртке и черной шапочке сидел на бутылочном ящике и медленно греб кривой доской, из которой торчали гнутые ржавые гвозди. Плот еле-еле двигался, при каждом гребке вода набегала на доски. Парень поднимал ноги, чтобы ни замочить обувь, вода отходила, и он делал следующий гребок. Выглядело все печально.

Минут через десять плот причалил к плитам напротив скамейки. Молодой человек долго мучился, выходя на берег. Наступая на край, он топил плот, вода подкатывала к нему и, чтобы не замочить ноги, он запрыгивал на ящик. Кое-как у него получилось соскочить, плот всплыл и отошел от берега.

Медленно кружась, он стал дрейфовать на середину пруда. Парень вышел на дорожку, посмотрел налево, посмотрел направо, заметил на привычном месте, между старых деревьев группу физкультурниц в темно-пурпурных плащах, которые издалека казались совершенно черными. Перешагнул лужу и присел с краю скамейки.

НИКИ. Любовь – это боль. Больно любить, больно понимать, что любишь и больно от того, что не любят. Это нестерпимая боль. Она давит, душит, жмет в груди. От нее изнемогаешь.

ГОЛОС. Группа физкультурниц вдруг переместилась в пространстве. Только что они были на пустыре за дальними деревьями, а оказались с другой стороны, у площадки, где во времена застоя был теннисный корт.

Молодой человек говорил медленно, он не обращался к мужчине, не поворачивал головы. Он равномерно, как старый метроном, покачивал ногой и говорил протяжно.

НИКИ. Любить – страшно, боишься, что любишь не то, что любишь так сильно, что от этого сойдешь с ума. Страшно понимать, что все время любишь. Все время думаешь о ней. Не видишь ее – боишься потерять, видишь ее – страшно говорить. Страшно и больно вспомнить ее коленки, как она гладит коленки, как она ходит, как стоит и сидит. Любишь все, но это убивающая любовь. Она разъедает мозг и перекручивает сердце в фарш. Когда не знаешь, как любишь сердцем или головой, становится так ужасно, что невозможно закрыть глаза.

ГОЛОС. Он поднял голову и посмотрел в сторону. Физкультурниц на месте бывшего корта уже не было, он повернул голову в другую сторону и заметил темные силуэты на собачей площадке.

В парке было тихо, выгул собак был давно запрещен.

НИКИ. Иногда я смотрю из окна на город, с высоты он кажется тихим, а ночью спокойным. Редкие фонари на улицах скрывают грязные дворовые проезды. Я смотрю вниз и представляю в смертельной тоске, как куплю упаковку таблеток, сожру их, запивая дешевым пивом и выйду подышать с балкона.

Это всё злая любовь, нет доброй любви, потому что любовь, это боль. Но мне страшно глотать таблетки, мне страшно выходить из дома и если бы не она, я бы сидел на диване. Мне надо ее видеть, я хожу за ней как маньяк, я слежу за каждым шагом, куда она, туда и я. А если я не слежу, я умираю от тоски и ревности.

ГОЛОС. Парень отвернулся, достал из кармана салфетку и высморкался. Со всех сторон надвигалась промозглая, холодная, серая, грязная, опустошающая осень. Вызывающая насморк, осеняя слякоть висела на мокрых, голых стволах старых деревьев в этом заброшенном парке.

НИКИ. Любовь – это кошмар. Если любишь, то ревнуешь, потому что ценишь. То, что ценишь, страшно потерять, и ты бережешь и стережешь ее.

Иногда хочется взять молоток и закончить эту любовь. Разбить ее вдребезги как вазу на мелкие куски. Но потом придется мучиться до конца дней, а это еще больнее.

Стою ночью у окна, смотрю в темноту города, повернусь, вижу, как она голая лежит и мирно сопит. Страшно становится. После секса ей нравится обвить меня ногами, а я глажу ее по голове и думаю, какая же эта боль любовь.

ГОЛОС. Мужчина вынул руки из кармана. В руке у него оказался конфета. Он протянул её парню, тот посмотрел на конфету, мотнул головой. Стало понятно без слов, что он не хочет брать конфету. Мужчина медленно развернул ее и положил себе в рот.

НИКИ. Тяжело. Тащишь себя, упираешься, света белого не видишь, не разгибаешься. Все тщетно. Не получается. Любишь и все. Ни на минуту не могу оставить, залезет в какую-нибудь историю. Зачем сюда два раза приходила? Зачем по парку бродит? С матерью опять поругалась, а если мать напьется с этим чуваком? Нет в жизни счастья и радости. А если она меня бросит? Мама говорит, что легче станет, а я не верю. Не станет. Будет еще хуже, а куда хуже? Страх изъедает, боль выкручивает, любовь эта не проходит. Что делать, помоги отец.

ГОЛОС. Мужчина снял очки, достал платок, протер очки. Надел их. Сложил аккуратно платок и положил в карман. Делал он это с очень серьезным выражением лица и очень сосредоточенно.

САВА. Бабушка уже месяц просит полку прибить. Молоток верни.

ГОЛОС. На мир рухнула темнота. Она плюхнулась разом, все превратилось в смутные тени. Люди и деревья слились в серый фон. Мужчины молча посидели еще пять минут. Встали, обнялись и разошлись в разные стороны. И только в 25 главе известной книги, наконец то «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, Хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды… Пропал Ершалаим – великий город, как будто не существовал на свете. Все пожрала тьма, напугавшая все живое в Ершалаиме и его окрестностях. Странную тучу принесло со стороны моря к концу дня, четырнадцатого дня весеннего месяца нисана».

Эпизод второй. Весна

ГОЛОС. Слова этой песни те же: боль-болезнь, крест, горе-горесть, мука-мучение, несчастие, казнь, пытка, скорбь, страдание, огорчение, каторга, Голгофа, мытарство, терзание, маета, патема, патерба, сокруха, тоска, неприятность, тягота, бремя, испытание, терпение, истязание, печаль, беспокойство, замешательство, томление, грусть, кручина, ужас, мученичество, заклание, гнёт, угнетение, недуг, немощь, немочь, хворь, сокрушение, слабость, обуза, недомогание, расстройство, хвороба, нездоровье, чернота. А – а – а. (3 раза.)

В старом парке, где много гнилых деревьев и кустов с сухими ветками, где не убирают опавшие листья и 30 лет не вывозят мусор, в дальнем углу на берегу покрытого прошлогодней тиной пруда, стоит скамейка, которую при изготовлении покрасили коричневой половой краской. Краска облезла, дерево потемнело.

Ранней весной, когда сходил снег, но еще не появилась трава, парк был особенно удручающим местом. Кое-где встречались корявые остатки ржавой железной ограды, местами торчала колючая проволока, валялись сломанные доски.

Ветер гонял по воде пластиковые бутылки. В центре водоема был небольшой остров, виднелись руины беседки. Весна была грязная, неопрятная, уже все оттаяло и размокло. Небо было однотонно серое, дождь весел низко, но не падал на землю, влаги в воздухе было так много, что старая поганка, которая жила в камышах, думала нырнуть и не всплывать, потому что под водой было теплее и уютнее.

Многие не пережили эту длинную зиму, улитка примерзла к железной ножке скамейки и домик ее лопнул. Куколку бражника в старом дупле склевал воробей. Пара лещей в пруду погибли от глистов, голову одного из них доклевывала хромая ворона.