Вадим Климов – Больные пьесы (страница 3)

САВА. У меня нет документов, я в парке.

АФОНЯ. Блин.

СЕРЖАНТ. Мы вас задерживаем.

САВА. Время убьете, и прозеваете преступление, на вас наорет начальство и лишит премии. Деньги лишними не бывают.

ГОЛОС. Рядовая Бочкарева не глядя, отдала паспорт напарнику, тот развернул его, вынул купюры и молча вернул ей. Она протянула паспорт Афоне.

РЯДОВАЯ. Водку выливай.

АФОНЯ. Водку!?

СЕРЖАНТ. Имя, фамилия.

САВА. Саваоф.

ГОЛОС. Сержант сделал шаг в сторону, пошевелил рацию, задумался на секунду, закашлял и нажал кнопку.

СЕРЖАНТ. Семнадцатый прием, я восемнадцатый, прием.

РАЦИЯ. На приеме.

СЕРЖАНТ. Пробей клиента. Прием.

РАЦИЯ. Диктуй.

СЕРЖАНТ. Саваоф.

РАЦИЯ. Ты в парке?

СЕРЖАНТ. Так точно.

РАЦИЯ. Пускай сидит.

СЕРЖАНТ. Принял.

ГОЛОС. Рядовая смотрела на посеревшего сержанта мутными глазами через запотевшие очки и молчала. Все молчали. Афоня перестал сопеть, сержант перестал скрипеть ремнями портупеи, даже учительница в школе №40 на уроке рисования перестала шипеть на учеников 6 Г класса. Первым пришел в себя сержант и баянист в школе №25 на внеклассных занятиях по строевой подготовке. Он заорал: «Считаем себе, и раз, и два, и раз, и два».

СЕРЖАНТ. Вы не видели тут мужчину, примерно среднего возраста, в шляпе, в очках, в сером плаще и с коричневым портфелем.

АФОНЯ. Нет, не проходил.

РЯДОВАЯ. Если увидите, сообщите в ближайший райотдел или позвоните по телефону ноль два.

СЕРЖАНТ. Если что, мы всегда рядом.

РЯДОВАЯ. А вас, я попрошу покинуть общественное место.

СЕРЖАНТ. Свалил быстро, пока я добрый.

ГОЛОС. Афоня поднялся, протянул руку, мужчина пожал ее и Афоня медленно поплелся по разбитой дорожке, петляя между луж в сторону улицы Профинтерна. На ходу он сделал глоток и спрятал бутылку в карман брюк. Потом остановился, оглянулся и перекрестился.

АФОНЯ. Во имя Господа нашего отца, сына и святого духа.

ГОЛОС. Полицейский ткнул его дубинкой в спину, и они скрылись за высокими елями. Из ельника вылетел сизый голубь и сел на край старой бетонной ограды, которая осталась от моста, забытого даже старухами, живущими в поселке вагоноремонтного завода.

Все затихло, вороны уселись на крест развалившейся церкви, глистастые лещи поплыли в дальний угол пруда, мерзкая хандра накрыла всех. В конце дорожки, от которой остались ошметки асфальта, появилась группа женщин пожилого возраста. Одеты они были в одинаковые плащи, а в руках держали лыжные палки, которые выдавали в них любителей скандинавской ходьбы. Если бы не палки, то женщин можно было принять за волонтеров избирательного штаба аппозиционной партии в темно-бордовых, почти черного цвета плащах, с грязным, но когда-то алым подбоем. Видимо плащи им достались по нелепому случаю. Всем своим видом они транслировали абсолютную и неизбежную немощь. Голосов их не было слышно.

Одинокий мужчина, засунув руки в карманы и накинув капюшон, почти не шевелясь, сидел на скамейке и смотрел вдаль. Крадучись из-за дерева, вышла женщина. Если ее не разглядывать внимательно, то она казалась молодой, но если заглянуть ей в документы, то становилось ясно, вряд ли она проживет еще столько же. Обычно так долго люди не живут. Женщина встала за спиной у мужчины и начала взглядом сверлить ему затылок. Она старалась не дышать, но это у нее не получалось. Одета она была тепло, практично и красиво. На голове хорошо сидел мохеровый берет.

ТАМАРА. Вы девушку не видели?

ГОЛОС. Мужчина должен был вздрогнуть, но он даже не пошевелил бровью. Он продолжал смотреть на мировой ужас в отдельно взятом уголке парка.

Небо прочертил белой полосой серый самолет, он летел очень далеко. Полоса его конденсационного следа разрезала свинцовое небо. Нижний край сплющил землю, как гнет и она стала совсем плоской, а верхняя часть неба смотрелась мучительно бесконечной.

ТАМАРА. Мужчина, девушку не видели? Дочь потерялась.

САВА. Видел.

ТАМАРА. Где?

САВА. Здесь.

ТАМАРА. Когда? Говорите всё. Я из вас клещами слова должна вытаскивать?

САВА. Днем.

ТАМАРА. Живую?

САВА. Да.

ТАМАРА. Где она, признавайтесь.

САВА. В кусты пошла.

ТАМАРА. Что сказала.

САВА. Место посторожи.

ГОЛОС. Женщина оглянулась, увидела в конце дорожки группу физкультурниц и села на скамейку. Желтые и красные листья загнало ветром в небольшую канаву, там они промокли и превратились в месиво цветом сгустка крови.

Ветер давно стих, вода в пруду отражала, край грязного неба, на поверхности была мучительная гладь.

ТАМАРА. Бросила меня, убежала. Ненавидит родную мать. Что ни скажешь, все в штыки, всё делает специально против меня. Холодно, а она в короткой юбке ушла. Скоро голыми ходить будут, залетит, как тогда быть?

Воспитываешь, кормишь, поишь, одежду покупаешь, в школу водишь на кружки разные и на танцы, и в художку, а она не слушает. Что ни скажу, как горох об стену.

Сегодня сбежала, форму на физкультуру не взяла, математику не повторила. Кому она нужна, кроме меня. Всю жизнь на нее положила, всю молодость угробила, а она ведет себя, как будто меня нет. Ладно – нет, так она все наоборот старается сделать. Говорю, чтобы в девять быть дома, а она в одиннадцать приходит. Говорю ей, чтобы надела теплые колготы, а она готова в шортиках убежать. Говорю, не ходи в парк, а она пошла.

Где она сейчас, по каким кустам прячется? Я совсем не такая была, маму слушалась, если что не так, то меня били. Мать схватит что под руку попадет и врежет. А я мягкая, интеллигентная женщина. Не могу ударить, могу только накричать, а потом сома переживаю, страдаю, хоть в петлю.

ГОЛОС. Она открыла сумку, долго что-то искала, закрыла сумку, залезла в карман, достала платок, повертела его в руках, выбрала чистый уголок и заплакала. Всхлипывания добавили в картину мира небольшой, но очень яркий акцент. Это было не горе, это была тоска и бремя.

САВА. А зачем дочь?

ТАМАРА. Ну, она же моя.

САВА. Но зачем?

ТАМАРА. Ребенок мой.

САВА. Зачем ребенок?

ТАМАРА. Я же мать.

ГОЛОС. Женщина еще что-то хотела сказать, уставилась на мужчину, открыла рот и замерла. Мужчина когда говорил не смотрел на нее. Он не отрывал взгляд от неба, не поворачивал головы, не проявлял интерес. И глядя на него, можно было понять, что ему все равно, ему не нужен ответ.

Женина поправила берет, опять открыла сумку, достала пудру, посмотрела в зеркало, выверенным движением припудрила нос, достала помаду, одной рукой открыла колпачок, выкрутила помаду, подкрасила губы – и все прибрала в сумку.

ТАМАРА. Мужчина. Долг каждой женщины стать матерью, это инстинкт. Против природы не попрешь. Если вы таких элементарных вещей не знаете, то, о чем нам разговаривать. Сидите тут в небо пялитесь, ничего не делаете, взяли бы, ну не знаю, мусор убрали, беседку для людей отремонтировали. Надо что-то делать, вы же мужчина.

САВА. Зачем.

ТАМАРА. Затем.

ГОЛОС. Она опять поправила берет, одернула юбку, перебросила ногу на ногу. От этой суеты деревья изогнулись, рыбы обернулись и поплыли посмотреть, кто так разогнал волну. Последняя не съеденная воробьями улитка, еще летом спрятавшаяся за левой задней ножкой скамейки, чуть не оглохла. Ее домик чуть не треснул от такой мельтешащей ультракороткой волны.