Вадим Климов – Больные пьесы (страница 2)

САВА. Хорошо.

АФОНЯ. Я сейчас еще накачу, и мне станет хорошо. Спасибо, пошла шоколадка в жилу. Прости, но надо.

ГОЛОС. Он поднял бутылку, открутил пробку, сделал небольшой глоток, выдохнул, закрутил пробку, поставил бутылку. Откинулся на спинку скамьи, посмотрел вокруг и вытянул ноги.

АФОНЯ. Галоши – мировая обувь и не сапоги, и не тапочки. Я в деревне был, там все в галошах ходят. Наверное, с революции остались, натырили в московских парадных профессорских галош. А что, сносу им нет и сто лет. Я себе тоже взял. И сухо и тепло, по этой погоде в самый раз. Сверху черная, внутри красная, как залезешь так прекрасная. Лакированная обувь колхозного пролетариата. А что сидишь?

САВА. Смотрю.

АФОНЯ. Ну да, каждый волен делать то, что ему хочется. Кто-то сидит на лавочке, а кто-то бухает – свобода. Прости, спросить хочу, а ты совсем не пьешь, или по праздникам бывает?

САВА. Тебе, зачем?

АФОНЯ. Хочу разобраться. Один знакомый совсем завязал, потом на нерве тещу убить хотел. Психика стала сдавать, раздражался по любому поводу, теща приехала, стала пилить, он не выдержал. Оттащили его вовремя. А другой знакомый, пьет только по праздникам, но зато в хлам. И барагозит после второй стопки как черт.

САВА. Ага.

АФОНЯ. Я нормально запойный. Бухаю неделю, потом болею и еду в храм. Раньше мог дома отлежаться, но там жена с дочками. Потом я из дома ушел и, чтобы остановиться, в монастырь еду. Художника одного знаю, он после запоя в психушку ложиться, его там прокапают и выпустят, но тоже не помогает. Через пару недель срывается. Я раньше много работал, шел в офис, ездил по делам в банки, а теперь почти не работаю, деньги есть. Точно не хочешь бухать. Я тогда, с твоего позволения, еще глотну.

ГОЛОС. Приложившись к бутылке как горнист, Афоня сделал большой глоток и зажмурился. В этой темноте мимо него пролетела миллиардная туча черной саранчи. Искры вспыхивали на их глянцевых крыльях, ужас накрыл мир. Он испугался и задумался, стоит ли открывать глаза, вдруг надежды больше нет. Не дай Бог, он так быстро умер. Он прислушался. Тишина.

«Саранча должна трещать, – подумал он, и испугался еще больше, значит, умер и это кромешный ад». Но потом вдохнул и услышал себя. Открыл глаза, ничего не изменилось. Он сидел на скамейке в парке у заброшенного пруда в чужом поношенном бушлате и грязных галошах, держа в руке бутылку. Рядом сидел незнакомый человек. Если бы Афоня был настоящим чертом с района, он бы дал этому мужику бутылкой по голове, но родители назвали его Мирослав, и он был глубинный пацифист.

АФОНЯ. Нет, все равно, все хреново. Ты посмотри, это ужас. Как мы тут живем? Зачем все это. Господи помоги. В чем смысл, вот ты скажи мне, в чем смысл? Бухаешь, живешь, а удовольствия нет. Ради чего все это? Что, и ты не знаешь?

САВА. Знаю.

АФОНЯ. Что ты знаешь? Ну, скажи.

САВА. Время убить.

АФОНЯ. В смысле?

САВА. Живешь, убить время.

АФОНЯ. И что?

САВА. Все.

АФОНЯ. Издеваешься?

САВА. У каждого есть способ убить время. Можно убивать долго и методично, как пишут в книге жизни. Кто-то убивает быстро и необычно.

АФОНЯ. А если спортом заниматься и не пить.

САВА. Умрешь.

АФОНЯ. Ты меня на самоубийство толкаешь? Это грех.

САВА. Умри героически.

АФОНЯ. Во имя чего?

САВА. Во имя бога своего.

АФОНЯ. Мужик ты не заговаривайся.

ГОЛОС. Посмотрев на бутылку, Афоня взял ее за горлышко как дубинку, покосился на мужчину, перехватил, открутил пробку и выпил. Водка встала колом, но усилием воли, через боль и страдания Афоня смог ее проглотить. Он с трудом отдышался, отломил шоколадку и закусил.

АФОНЯ. Ключница, палево. Подавился. Вспоминает кто-то. А ты прав, в такой день сдохнуть милое дело. А если подвиг совершить? Пойти там неверных замочить. А есть организация христианских фундаменталистов-освободителей?

ГОЛОС. Он полез в карман бушлата, достал телефон, отвлекся на него. Долго морщил лоб и щурился.

АФОНЯ. Связь никакая. Не гуглится. (Пауза.) Что делать? Я дом купил за городом, дочкам оставил. Девчонки растут. Музыка, танцы, спорт. Круто все у них. Любят меня. Я им подарки покупаю, но жить с ними не могу. В деревне храм построил, во славу Господа. Зачтется?

САВА. Нет.

АФОНЯ. Почему?

САВА. Для кого строил?

АФОНЯ. Для людей, во имя Бога.

САВА. Люди будут вспоминать недолго. Богу все равно.

АФОНЯ. Ты коммунист что ли?

САВА. Нет.

АФОНЯ. Бог же он все видит, значит, молитва наша доходит до него, дела наши во имя его. Мужик, ты на Бога не гони.

САВА. Не гоню.

АФОНЯ. Вот так. Бог он всё.

САВА. Тогда и ты Бог, и я Бог, и утка Бог, и рыба Бог.

АФОНЯ. Умный да?

САВА. Нет.

ГОЛОС. Не глядя на бутылку, Афоня поднял ее и сделал глоток. Водка прокатилась по его луженому горлу как вода в хорошеем унитазе, без лишнего всплеска.

АФОНЯ. Так. Не спорь со мной. Бог – это единственное, что у меня есть. Я жить без него не могу.

САВА. А бухло?

АФОНЯ. И без него не могу.

САВА. Бухло – это Бог.

АФОНЯ. Мужик, не раздражай меня. И так хреново.

ГОЛОС. Он заплакал, плохо заплакал, тихо, некрасиво с соплями. Плакал безнадежно, без истерики, плакал как на похоронах, когда уже не осталось криков и боли, а были только слезы.

Воздух сгустился. Птицы зависли, рыбы высунули рты, стали без звука глотать плотный воздух. Если кто подумает, что так затормозилось время, то он ошибается. Время тут ни при чем. Просто воздух загустел.

Жирные, но редкие капли дождя шлепнулись на остатки асфальта, и показалось, что сейчас прольется мерзкий противный осенний дождик, но воздух разрядился.

Птицы полетели дальше, а из-за поворота вышли два полицейских. Увидев на скамейке мужчин, они остановилась, постояли минуту, было видно, как они что-то обсуждают, потом поправили ремни, и деловито направилась к ним.

СЕРЖАНТ. Сержант Шуцман.

РЯДОВАЯ. Рядовая Бочкарева.

СЕРЖАНТ. Нарушаете!

РЯДОВАЯ. Ваши документы.

ГОЛОС. Сержант сделал шаг назад, нагнул вперед плечи и отвел руку за спину. Он стоял как герой плохого боевика в ожидании смерти.

Второй полицейский, крупная женщина, чуть старше сержанта, внимательно смотрела на мужчин. Афоня выдохнул, полез в задний карман штанов и достал паспорт, из которого торчала крупная купюра.

АФОНЯ. Пожалуйста, ваше благородие.

ГОЛОС. Рядовая Бочкарева взяла документ, но не стала разворачивать, она твердо смотрела на второго мужчину. Сержант выглянул из-за ее плеча.

СЕРЖАНТ. Предъявите ваши документы.